Поцелуй сам по себе значил много в его отношениях с женщиной, очень много. Может, даже больше, чем… Полное единение чуть пугало его, человека скромной души, а в поцелуе было могущество несбыточного. (Была прелестная история, которую он любил вспоминать – вскоре после их помолвки, – то есть теперь это казалось прелестным, а тогда – просто ужасным. В ту пору они только и делали, что целовались без конца. А тут, к несчастью, его укусила муха в нижнюю губу. Губа совсем распухла, и он не мог бывать у невесты. Это длилось больше недели, почти две. И как он скучал тогда по этим поцелуям и как был в надежде, что и она скучает! А все смеялись вокруг: мол, муха выбрала подходящий момент! – Ха-ха, хи-хи… Некоторые близкие намекали даже, что это, может быть, дурной знак? Но он был слишком влюблен, чтоб верить в это. Вообще, сейчас шла пора того неоглядного первого любовного счастья в браке, еще не подточенного никакою привычкою: «Я твой, любезный друг! Я твоя» – когда все считают, что такого счастья ничто не отменит.)
Он тихонько прикрыл за собой дверь комнаты, потом другую дверь, стараясь не разбудить также и слуг, закрыл дверь квартиры – все еще опасаясь, что его остановят, – и, спустившись по лестнице, очутился на улице. Жил он на Загородном – как раз насупротив Владимирской церкви – и, вдохнув свежий воздух, привычно перекрестился на купола и двинулся к Невскому. Он оделся теплей – под сюртуком еще теплая жилетка, и цилиндр на голове – он знал, что такое эти обманные петербургские утра, даже летом он часто простуживался. Пройдя один квартал, он свернул налево, в Графский проулок, к Фонтанке – и Невский пересек, уже идя по набережной мимо Аничкова дворца, по другой стороне. Еще не рассветало: белые ночи кончились, и небо под утро было в нежных фиолетовых тучках, перемежающихся просто сероватой тьмой; полоска зари, едва намеченная, была очень тонкой и легко розовой… Слева остался дом Муравьевых, где когда-то он бывал с друзьями и где юный Никита Муравьев схлестывался в споре с самим Карамзиным, который жил здесь же, только выше этажом. (А где он теперь – Никита Муравьев, вы знаете, конечно!) И Карамзин ответствовал насмешливо, что «либералы отнюдь не либеральны – даже в разговорах!..» В этот дом его ввел когда-то Александр… Миновал и другой дом по Фонтанке, где была когда-то квартира Тургенева (того самого, что застрял теперь в Лондоне, и ему нельзя возвращаться – он под судом). – Александр сочинил в его квартире, глядя из окна на Михайловский замок, свою оду «Вольность», разлившуюся потом по Руси как стихийное бедствие… и еще несколько стихов того же рода. Тогда это было в моде. (Из-за этих стихов он сохнет сейчас в своей деревне и должен униженно проситься в столицу, где, при всем его таланте и славе, ему пока места нет!) Но Николай Тургенев – сам уж такой либералист, до него не досягнуть – за некоторые стихи сам бранил Александра на все корки и пытался усовестить словами, что «если берут от кого-то деньги – неприлично поносить его». Деньги Александр, и впрямь, брал (от власти) – то есть был служащим и получал жалованье (в то время они уже покинули Лицей) – Пушкин числился по Министерству иностранных дел – коллежским секретарем. Делать по работе он, естественно, ничего не делал, – не решили в министерстве, чем его занять, – а он, знай, писал себе вольные стихи и всюду их разбрасывал.
Воспоминаний у барона было много. Но шел он нетвердой походкой, как человек, который не очень-то уверен, что ему стоит идти туда, куда он идет… То, ради чего он пустился в путь, могло и не состояться нынче. Греч мог ошибиться, пользуясь непроверенным слухом. Хотя… он ссылался на брата-офицера, который вроде участвует или определен участвовать. В том, что
Пока он двигался по городу, небо изменило цвет, и тучи стали желто-розовыми, и полоса на небе расширилась и чуть покраснела. Она так и шла справа наискосок в сторону моря, словно перерезая небо. Все равно было рано, и утро еще не наступало. И последняя ночная звезда Венера еще мерцала в воздухе.
– Туда нельзя! – сказал солдат и чуть подвинул к Дельвигу винтовку со штыком.
(Что он мог ответить?.. «Я хочу повидать друга… двух друзей. Я должен! Может, ободрить на прощанье…. Мы вместе… Царскосельский лицей…»)
Но кто-то отодвинул винтовку солдата в сторону и сказал уныло:
