Возвращение в Михайловское полностью

Дело в том, что у его жены Софии с Каховским был роман, и не какой-нибудь флирт, пустяк, ухаживанья, а настоящий. Это было в Крашнево Смоленской губернии, позапрошлым летом, в имении ее дяди генерала Пассека, который, слава Богу, успел умереть до того, как стали браться всерьез за его единомышленников-либералистов. (Софи была родной племянницей Пассека по отцу, а Каховский – кузеном его жены, к которой – неудачник, вечно без пристанища – приехал погостить на лето.) Они с Софи собирались бежать вместе. Потом ее увезли в Петербург – не без ее согласия, но этого Дельвиг как раз не знал, а Каховский примчался за ней, пытаясь уговорить ее бежать… (потому что никто не дал бы согласия на их брак! «Друг, ты сир в этом мире!» – сказал Рылеев Каховскому, но ведь и вправду был «сир»!). Но, когда он приехал, она уже отстала, истекло чувство. Но это не значит, что оно вовсе пропало. И нежная Софи сделала, право, все, чтоб молодой муж это почувствовал. Знал серьезность этой истории и важность этих чувств для нее. Наверное, ей хотелось, чтоб она была в его глазах – поэта – не просто светской барышней (много ль им цены?), но женщиной с судьбой. Потому она расписала ему, елико возможно, всю картину своей любви с бедным Каховским, чтоб он понимал, что она пережила, а может, и чем пожертвовала для него, Дельвига. И так как он сам, по складу (поэт!) – был создан для выслушивания таких историй и они имели для него особый аромат ценности, София его не слишком щадила (нежная душа!) и, конечно, – в интересах всей правды между ними и полной правды, все поведала в подробностях, от знания которых он, даже при всей своей любви к правде и к подробностям, с удовольствием бы воздержался. К примеру, он мог не знать, как Софи с Каховским без конца целовались в аллее, и что она чувствовала при этом, и как несчастный Каховский (всего один раз, конечно), но поцеловал ее в грудь (конечно, выше выреза платья).

И Дельвиг понял (нетрудно понять), что Каховский и в Петербург примчался ради нее – той, кто была теперь его, Дельвига, женой, – а не сделай он этого (Каховский), над ним сейчас не висело б столько проступков, что теперь ему грозит виселица (уже совсем придвинулась!), и, что согласись Софи бежать с ним, ничего бы этого не случилось.

Это была одна часть размышлений барона, но была еще другая. При всей внешней скромности человеческой, Дельвиг был дитя XIX века, века революций и катастроф, точней – века-выкормыша Французской революции и наполеоновских войн. И он, по взглядам будучи верноподданным – по симпатиям был мятежник. Завидовал мятежу! Он и Пушкину завидовал – несмотря на все тяготы его судьбы. Более того, он считал, что истинная поэзия – всегда мятеж. Как у Байрона. И потому подозревал в себе все-таки небольшого поэта. А Каховский был мятежник, то есть призванный к действию.

Сильный человек. Можно судить по-разному его поступки (Дельвиг, к примеру, очень жалел Милорадовича), но он явил себя сильным человеком. Наверное, был одним из главных в мятеже.

И теперь ему, барону Дельвигу, предстояло решить для себя: заслуживает ли он собственной жены? (Страшный вопрос, если вдуматься. Он только что женился и был счастлив!) Жены такой, как Софи, если она любила Каховского? Только и всего!

Каждый раз, когда очередную партию выводили из рядов и вели к кострам, гремели барабаны.[87]

– Первое колено похода, – пояснил им Греч.

– Я знаю, – сказал Дельвиг, хотя только что и узнал об этом от Греча-младшего.

Тех, кого вывели, ставили перед костром. С военных срывали погоны или эполеты и стягивали или срывали (по-разному) верхнюю одежду, в которой они, вероятно, были взяты: мундиры или сюртуки статских – больше мундиры, конечно… Потом их ставили на колени перед костром и над головами переламывали шпаги. А после поднимали и возвращали к их товарищам, прежде надев на каждого странный длинный арестантский халат… Производили это все унтер-офицеры, их называли «профосами» почему-то в толпе.) И тут было заметно, что одни действовали спокойно и как бы уважительно к несчастным. Другие были наглы и вели себя откровенно по-хамски. Это было заметно.

Барон удивлялся потом себе, что его так завлекло происходящее, что то главное, о чем все говорили шепотом в последнее время, особенно вчера, – во что он, как все, не хотел верить, – он заметил не сразу. Хотя оно сразу должно было обратить на себя внимание – голосами рабочих и стуком молотков.

Сбоку от них, в глубине, справа от рядов солдат и толпы арестантов, на валу сооружалась виселица. Под перекладиной, лежавшей на двух вкопанных в землю брусьях, рабочие еще углубляли яму.

Начальства самого действа было мало, всего три генерала и два полицейских чина. Один из полицейских был на лошади. Он нередко оказывался поближе к зрителям, и Греч откомментировал:

– Княжнин! Новый обер-полицмейстер!

– Как? разве не Шульгин?..

– Перевели в Москву. Устраивать коронацию. (Он все знал.) – И добавил, наклонившись к Дельвигу: