– Думаешь, он шпион?
Дед хохочет и внезапно снова становится влиятельным профессором:
– Ну нет, глупости! Я не думаю, что он шпион. Все было бы гораздо проще, если бы он им был.
Альма не сводит глаз с банки оранжада, она жалеет, что завела это разговор, который кажется ей предательством. От слов деда все становится менее и менее значительным.
– Знаешь, я думаю, что, когда человек сжигает все мосты, – продолжает он, – когда не говорит ни слова о себе и своем прошлом и превращается в сына ветра без корней, как будто родился вчера, без истории, без своего места, он представляется мне надломленным. Человеком, который потерпел поражение и не научился справляться. Слабым.
Эти слова внезапно сделали Альму глухой по отношению к деду – «
Говорят, нас делают людьми встречи, думает Альма, пересекая сосновую рощу Барколы, где молодые люди группками болтают, усевшись на земле и прислонившись спинами к стволам деревьев, они похожи на индийцев или пакистанцев, то ли студенты из знаменитого физического института, то ли беженцы. Все, кого она знает, придают большое значение дружбе и любви, за столиком в баре или на диване в гостиной после ужина все только и говорят об отношениях. Альма же считает, что все определяет место, но вслух не говорит, она не уверена, что это касается всех, – возможно, это всего лишь очередная ее странность.
Однажды она сказала мужчине – ей нравилось разговаривать с ним часами по телефону сразу после встречи, и из-за этого их взаимопонимания, которое она считала таким редким и хрупким, она избегала спать с ним, – так вот, этому мужчине, который, как ей казалось, понимает нечто, недоступное другим, она сказала однажды вечером:
– География всегда одерживает верх над историей, – рефрен ее детства.
Он что-то поддакнул в ответ, и тогда она объяснила, что родиться на берегу большой реки, или в городе у открытого моря, или в одной из пограничных деревень, родиться на западе или на востоке Европы – все это не одно и то же: география выковывает наш характер, заранее определяет, кто мы такие и какое впечатление производим на других, сказала она убежденно. Он благосклонно улыбнулся и поцеловал ее, и она почувствовала себя смешной. Она не стала делиться с ним, что ей достаточно сесть в поезд, добраться до площади, выходящей на море, до улицы, круто поднимающейся в гору, до таблички со стихами поэта на стене здания, чтобы почувствовать, как ее конфликтующие между собой части складываются в единое целое. Наверное, такие разговоры ведут только подростки или она не умеет хорошо объясняться ни на одном языке, наверняка он посмотрел бы на нее косо. В тот момент ей очень захотелось домой, но это желание она научилась подавлять.
Теперь она вернулась, и море здесь совсем рядом, за стволами сосен, большие грузовые судна, как обычно, на горизонте, крики детей, которые окликают друг друга на футбольном поле у фонтана, этот ветреный и спортивный дух – Альма чувствует, как ее легкие расширяются, будто от гелия.
Она приехала в город заранее, за два дня до православной Пасхи, чтобы позволить себе роскошь помешкать, уповая на то, что городские улицы придадут ей смелости. У нее нет ни малейшего желания видеть Вили, а тем более с ним говорить. Оказаться с ним лицом к лицу: его темные глаза, которые умеют мгновенно переходить от радости к жестокости, белградский акцент, от которого он так и не избавился. Но с другой стороны, Альма боится, что он притворится очень занятым и их встреча сведется к ничтожной бюрократической формальности.
Она поводит плечами, будто хочет стряхнуть с себя последнюю волю отца, это непрошенное наследство. Ему снова удалось поставить ей шах, привязать ее к Вили: двое детей – объект его более или менее удачных экспериментов по созданию мира без границ, где происхождение не имеет никакого значения и жить вместе доступно всем.
Она шагает вдоль набережной Баркола, ищет утешения в воде, как делала, когда жила здесь и хотела сбежать от грязных углов и сырых простыней своего дома, от матери, свернувшейся в своей пленительной хрупкости на диване с чашкой чая в руках, или от душевнобольных, которые ее пугали. Она приходила на набережную, спускалась по железной лесенке и плавала в море, наблюдая за тем, как руки и ноги приобретают под водой молочную консистенцию, словно во сне. Она задерживала дыхание, пока легкие не начинали гореть, и, когда выплывала на поверхность, глоток воздуха приносил первозданную радость, способную преодолеть любую боль.
