В тот вечер оба отказываются от ужина. Потом много дней они не разговаривают, говорить или даже просто встретиться взглядом не сулит ничего хорошего. Альма еще быстрее, чем обычно, встает и выскакивает из дома – небо, прозрачность, воздух, ноги как будто искажаются в воде, исчезают на дне. Вили отдается своей медлительности, движения перед зеркалом в ванной становятся скрупулезными, время растягивается, пока наконец их всех не вытолкнет из дома, только тогда наступает тишина и он решается выйти: он ненавидит эти комнаты, своих родителей, которые его сослали сюда, и их громкие слова о свободе, ненавидит свою страну, он скучает по вылазкам в парк Калемегдан в поисках птиц покрупнее, чтобы стрелять по ним из рогатки, скучает по друзьям, по дням, когда можно растянуться на берегу Дуная, поджаривать спину и решать, кто нырнет первым, он скучает по своему детству и ненавидит Альминого отца с его анекдотами о жизни
Поскольку в Запретный город для Альмы больше хода нет, а Вили ей жизненно важно игнорировать, она в эти дни ищет утешения там, где существовала жизнь до появления Вили, в доме дедушки. Да, некоторое время Альмина мать запрещала ей видеться с бабушкой и дедушкой, кроме как в день рождения, но потом это внезапное испытание на гордость забылось в силу ежедневных нужд, бабушка с дедушкой продолжали им помогать, и Альма снова стала проводить вечера в кафе «Сан-Марко» и кататься с бабушкой на байдарках. После гребли в заливе бабушка вела ее выпить спритц и поиграть в карты на террасе гребного клуба «Адриа».
Дедушка счастлив вновь обрести внучку и не раздумывая приглашает ее на воскресные обеды к себе домой, куда зовутся как давние друзья – книготорговец-букинист, который умеет откопать в закромах письма Роберто Базлена[28] или неопубликованные страницы ирландца[29], главный раввин еврейской общины и торговец кофе, – так и новые приезжие, которые вызывают у Альмы любопытство: венгерский писатель с непроизносимым именем, он привез свою дочь подышать морским воздухом, или актриса, которая собирается открывать сезон в театре Россетти постановкой Брехта. Непринужденные разговоры, бокалы наполняются траминером, масло для черного хлеба передается по кругу до того, как положить на него шпик и корнишоны. Альмин дед председательствует за столом, его анекдоты – настоящие театральные сценки, блюдо из косули с черничным соусом подается разогретым, и дед делает это блюдо легендарным, состряпав с ходу охотничью байку, и следит за тем, чтобы бокалы никогда не оставались пустыми.
Но именно в такие моменты, когда беседа легко струится, приборы c аппетитом втыкаются в мясо и запеченную картошку, бокалы поднимаются в тостах и бабушка обсуждает Моцарта из Зальцбурга, Альма видит свою мать. Но не такой, как сейчас, не матерью, а девочкой, росшей в гнетущих комнатах, со старинной мебелью и сундуками, заваленными бархатными подушками, с ламбрекенами на окнах и вышитыми простынями, тирольскими блузками и горошинами перца в карманах шерстяных пальто, чтобы отпугивать моль: ее мать провела детство в доме, где культура на первом месте и произведения Гегеля стоят в ряд, подпираемые вазочкой с эдельвейсами; где важно быть на высоте, всегда знать, что можно сказать или даже выставить напоказ, а что нет. Где неврозы маскируются хорошим вкусом, а душевные трудности – это всего-навсего отсутствие образования, воспитания или умения жить, где ставни почти всегда прикрыты, создавая полумрак.
Тщательно разрезая на маленькие кусочки свое любимое блюдо, которое дед велит приготовить специально для нее, – обязательно венский шницель, не люблянский, – Альма испытывает вдруг нежданную ностальгию по столу у них дома, где скатерти никогда и в помине не было, а яйца забывают на плите и те плесневеют. А мать ест, в то же время крася ногти на ногах или читая роман Кундеры, который бабушка сочла бы романчиком для женщин с тщетными желаниями, где безжалостный свет врывается в окна без занавесок, освещая пол, заваленный журналами, грязной одеждой, коробками из-под пиццы, пузырьками со снотворным и стопками книг. В прибранном доме дедушки, далеко от матери, Альме ее не хватает: она не знает, любовь ли то, что она чувствует, ведь нужно хоть раз испытать, чтобы определиться в своих чувствах.
За то время, что Альма и знать не желает Вили, у нее снова входит в привычку гулять с дедушкой: воскресные обеды – посильная плата за прогулки вдвоем. Они уходят недалеко, дед не из тех, кто любит карабкаться в гору на Карсте, предпочитая гулять по городу, по местам, которые навеивают истории. Блуждая по улицам, не раз менявшим названия с тех пор, как он был ребенком, дед заново протягивает для внучки хрупкую нить памяти, то, что будет с ней, даже когда позади останутся только мертвые и она не будет смотреть на прошлое как на время, которое для нее под запретом.
