Он улыбается и уходит, похлопав ее по плечу и лукаво бросив:
– Еще увидимся, девочка. Попьем как-нибудь кофе.
Альма ждет, когда он выйдет в коридор, а потом находит его материалы, не признаваясь себе самой, что нет ничего интимнее, чем читать статью или роман, написанный кем-то, кто нам интересен, и ничего опаснее. Это серия репортажей, почти всегда на второй странице, с упором на политику Белграда. Не то, что ей нужно.
Позже, шагая по широкой площади и пытаясь привести мысли в порядок, она убеждается, что трещину в истории создают слезы женщин, которые принесли еду солдатам, тем, кого остановили их мужья и братья, но сама не знает почему. Почему ее отец так беспокоится за Вили?
Они с Вили теперь пересекаются почти только по работе, он не расстается с фотоаппаратом, она – с блокнотиком для заметок.
С тех пор как Альма стала встречаться с Лучо, она возвращается домой поздно, и Вили больше не оставляет ей полпорции горячего ужина на водяной бане на плите.
– На дороге в Полог закончился коммунизм, – говорит Альмин отец за столиком кафе на канале.
Вили смотрит на него и не произносит ни слова. Прихожане церкви Святого Спиридона начинают говорить о том, что происходит по ту сторону границы, с сербами. Никто больше не говорит о югославах, и поначалу Вили от этого не по себе, но впервые с тех пор, как он покинул родной город, он почувствовал себя частью группы.
Вили думает вернуться, он совершеннолетний, у него есть небольшие сбережения.
– Сейчас неподходящий момент, – говорит Альмин отец, которому хорошо знакомы такие порывы. – Твои родители тоже так считают.
– Я не знаю.
Вили перестал читать письма от родителей. Там одни только нотации, они обращаются с ним так, словно ему еще десять, талдычат, что делать, а что нет. Не хотят, чтобы он путался у них под ногами, яснее некуда.
– Ты понимаешь, что означает эта история с Пологом?
Вили молчит.
– Они унизили армию. Национальное войско. Они плюнули в его харизму и в то, что оно собой представляет.
– Это же просто горстка оборванцев, несколько хорватов из Боснии.
– Теперь и ты начал различать?
– Все всегда различали.
– Когда ты ездил в Загреб или в Сараево на юношеские соревнования или в летний лагерь в Дубровнике, ты тоже считал, что другие сильно отличаются от тебя? Ты смог бы определить, откуда твои соседи по комнате?
– Я не помню.
– Так или иначе, понять невозможно.
– Но Тито тоже ведь различал. А иначе почему я очутился здесь?
Очко в пользу Вили. Альмин отец проводит рукой по шее, смотрит по сторонам, уклоняется от ответа.
– Они все хорваты, вот и заблокировали нашу армию, – настаивает Вили.
– Хватит, неважно, кто они. Я рассказал тебе это, только чтобы объяснить. Пока тебе лучше не возвращаться.
– Но в конце концов они прошли, разве нет? В чем проблема?
– Их пропустили ночью и сопроводили процессией со свечами, знаешь, что это значит? Что они сжигают югославскую армию. Устраивают ей похороны.
– Это же просто свечки.
– Все кончено.
– Ничего не кончено, просто несколько хорватов из Боснии.
– Вили?
– Оставь меня в покое, в конце-то концов! Какое тебе дело до того, что я делаю?
Альминому отцу не впервой слышать такие заявления. Он никогда не проводил рядом с любимыми людьми столько времени, чтобы успеть о них позаботиться. Он смотрит на Вили и, даже если слышит в его голосе боль и злость, не обращает на это внимания. Он уверен: идеи действительно важнее личных дел, и хочет, чтобы Вили понял, каковы ставки. Не только коммунизм или этот его странный балканский вариант, который вот-вот рухнет. Отмирает возможность въезжать и выезжать из стран без ограничений благодаря красному паспорту, без необходимости быть на чьей-то стороне. Ему хотелось бы рассказать Вили, что все его увлечения по ту сторону границы касались не столько женщин, сколько миров, к которым те принадлежали. Как и много лет назад с его женой, он женился на ней потому, что она дочь профессора из Центральной Европы, девушка, заигрывавшая с сумасбродством.
Но Вили не его дочь, его не подкупить разглагольствованиями.
Он слишком юный изгнанник, чтобы сидеть сложа руки. Он хочет вернуться к своему народу.
– Тебя призовут в армию, – говорит ему Альмин отец.
– Не призовут, меня не существует, – возражает Вили. Они оба знают, что данные в его документах не соответствуют действительности. Ни имя, которое перевели на итальянский, ни фамилия, которую они позаимствовали из телефонного справочника. Вили привык притворяться и подозревает, что, если он решится вернуться на родину, эти двойные документы будут ему только на руку, судя по тому, как развивается дело, хоть пока он не представляет, как разыграть эту карту.
