– Не называй это так. «Революция» звучит как слоган, а на самом деле это было больше похоже на осознание. Когда мы только приехали, то объявили всем, что это потрясающее здание, предмет особой гордости города, вовсе не современное заведение, а гнусное: люди здесь могут целый день просидеть в собственном дерьме. Местные жители на нас обиделись.
– Но потом они перешли на вашу сторону.
– Не все. Некоторые заявляли, кто на рынке, кто в газетах, что нужно избавиться от этих людей, что нужна смертная казнь или какой-нибудь еще способ. И твоя мать ходила по улицам и объясняла прохожим наши доводы. Это ей пришла в голову идея разместить библиотеки в центрах ментального здоровья. Она говорила, что мы со своими душевнобольными приносим жителям района кучу проблем, так что нужно приносить и что-то хорошее.
– Но потом, полагаю, претворяли это в жизнь другие, – ехидно замечает Альма.
– Да, она занималась другими вещами. Например, учила сумасшедших подбирать одежду, чтобы они казались менее сумасшедшими. А когда мы устраивали праздники, она выходила на танцпол и танцевала одна, так она подавала им пример. И они тоже начинали танцевать, повторяя за ней, и браться за руки – мужчины и женщины, чего с ними не случалось много лет.
Альма не задумывается, почему он ей рассказывает о ее матери.
Потому что ты ничего не знаешь, сказал бы ей Вили.
Но доктор теперь просто молчит, он знает, как много времени нужно, чтобы неприятные слова преодолели стены, которые мы годами выстраивали для своей защиты, и порой эти стены такие высокие, что остаются неприступными даже для таких, как он.
– Ты помнишь, как ты приходила играть в парк? – спрашивает он, заказав свежевыжатый апельсиновый сок для них обоих.
– Это было всего несколько раз.
– Ты права, но все мы об этом помнили, и нам было грустно, когда ты исчезла.
Она снова заглядывает ему в глаза, знак доверия.
– Я не исчезла.
– Ты натренировалась в искусстве исчезать, – говорит доктор, и они вместе смеются над этой истиной.
– Ты так и не поняла, но многие к тебе привязались. Ты была вечно ускользающим ребенком, хотелось взять тебя, посадить под глицинии и выспросить все твои секреты.
– Какие секреты?
– О, у тебя была куча секретов, и ты превосходно их хранила.
Их перебивает волонтер, он извиняется и предупреждает, что собирается закрыть архив, чтобы сегодня закончить пораньше, доктор дает свое благословение.
– А ты помнишь, как приходил к нам домой? – спрашивает она в свою очередь.
– Я помню тебя.
Альма сомневается, спрашивать ли:
– Ты был влюблен в мою мать?
Он смеется:
– Я был влюблен во всех красивых женщин, но твоя мать всегда любила только твоего отца. – Он придвинулся ближе. – В том-то и беда, это создавало сложности, ты чувствовала себя лишней.
Слова, произнесенные вслух, повисают в воздухе. Альма смотрит, как эти слова парят над ними, и не знает, чьи они. Она их слышала или сама произнесла? Правда, о существовании которой она всегда знала, но не могла бы сказать, где та обитает – может, внутри, там, где бьется сердце, или прячется в ногах, утяжеляя походку в некоторые дни.
Она откидывается на спинку стула. Они отпивают по глотку сока, испытывая облегчение. Сказано вполне достаточно, эту границу переходят только по собственной воле. Теперь черед Альмы сказать что-нибудь, для поддержания беседы, но она молчит. Ее тяготит грусть, но в то же время она чувствует огромное облегчение, у нее больше не возникает желания, чтобы доктор держал ее за руку.
Они улыбаются, переводят дух.
Альма допивает апельсиновый сок: хватит, времени больше нет. Они встают:
– Спасибо за кофе… и за сок.
– Ты дома.
– Не уверена.
– Здесь да.
Она кивает, не зная, как им теперь прощаться.
Он легко целует ее в щеку, вторую щеку она не подставляет, пусть лучше остается один прекрасный поцелуй.
– Ты ему нужна, – говорит он ей, – но и он тебе нужен.
И на этот раз Альма понимает, что это значит: самое время найти Вили.
Она никогда в жизни не была на пасхальной службе, хотя, с тех пор как живет в столице, несколько раз проскальзывала в церковь, когда хотела укрыться от палящего солнца, носящихся мопедов, свиста с другой стороны тротуара: она зачем-то всегда оборачивается, как наивная дурочка; спрятаться от разнузданности улиц и всяких громких заявлений, в которые верит, а оказывается, что это просто конфетти, рассыпанные пьяными во время карнавала.
Альма научилась жить на западе страны, у нее есть работа, ее приглашают на ужины и на открытия выставок, на дни рождения детей. Она усвоила, что иногда полезно надевать шелковые рубашки и туфли на высоких каблуках, вести легкие разговоры.
