– Франко… – Альма смущается, не знает, что сказать. И тогда он просто обнимает ее, и она радостно отвечает на его объятия. Кусок ее жизни, который идеально встраивается в пазл, как бывает с отложенными желаниями.
– Девочка… – говорит он ей. – Ты осталась девочкой.
Она улыбается и смотрит себе под ноги, она так и не научилась принимать комплименты.
– Сколько тебе лет?
– Пятьдесят три.
– Ты вернулась сюда жить?
– Только на несколько дней.
– Я читал ту твою статью…
– О, это было так давно, – спешит она сказать.
– Тогда все ее читали, представь себе, – настаивает он, но Альма машет рукой, чтобы закрыть эту тему.
С тех пор как Альма уехала в столицу, она не писала ничего о городе, по крайней мере не подписывала своим именем, потом политическая обстановка изменилась, революционные преобразования в Городе душевнобольных вовсю принялись критиковать, безумие снова превратилось в непрезентабельного родственника, за которого становится неловко в приличном обществе, вернулись койки с ремнями и запах мочи в коридорах. И Альма заметила, что где-то в глубине души ей по-прежнему небезразличны некоторые вопросы, хотя почти всем остальным наплевать, и безумие, как оказалось, для нее неразрывно связано с миром детства, с бережно хранимыми в памяти самыми задушевными тайнами.
В столице в те дни ее знакомые с восхищением говорили о книге какого-то психиатра: тот сочинял стихи про искусство связывать людей, прогрессивно рассуждали об «опасностях для себя и для других», и ей захотелось встать из-за стола и выскочить за дверь. Глядя на знакомых в красивом доме в Париоли, на интеллектуалов, которые наполняли бокалы и меняли партнеров, как в сценариях к фильмам, которые они сами снимали про самих себя, она гадала, стоит ли рассказывать им о Городе душевнобольных или ее будут считать еще более странной, пришлой из мира, где сумасшедшие свободно разгуливают по улицам, смешиваясь с нормальными людьми. И она плюнула, вернулась за стол, но влиться в разговор так и не смогла, подлила себе еще вина; и кто-то за столом подумал, что она из тех загадочных женщин, которые мало говорят и потому очень покладистые. В столице всё понимают превратно.
В тот вечер она вернулась домой в расстроенных чувствах и, чтобы обрести душевное равновесие, принялась писать длинную статью, не зная даже, возьмут ли этот материал в какое-либо из изданий, с кем она сотрудничала. Альма собиралась рассказать о Городе душевнобольных помимо фигуры врача, который их всех спас, но закончилось тем, что она рассказала о своем городе тоже, и некоторые решили, что она сводит с кем-то счеты. Многие прочитали эту статью и вспомнили, откуда она родом, а кто-то только узнал об этом и счел интересным. Почему ты не пишешь о том, что происходит в тех краях? Город все еще сейсмограф востока? Несколько дней она не подходила к телефону.
– Попьем кофе, – предлагает ей доктор и c непринужденностью, дозволенной в его возрасте, берет ее за руку. Так они и заходят на террасу «Земляничной поляны».
Их обслуживают максимально внимательно и тактично, они пьют кофе молча, каждый сам по себе. Альма улыбается, а он смотрит ей в глаза и дает время первой начать разговор. Пациенты и молодые аспиранты заходят и выходят, уважительно с ним здороваясь.
– Ты стал таким влиятельным, – поддразнивает она.
– Я не был таким даже тогда, когда от этого могла быть польза.
Какое кокетство! Он улыбается, отдавая себе в этом отчет. Его небесно-голубые глаза смотрят на нее ободряюще и с интересом. Так что Альма в конце концов рассказывает, зачем вернулась: то, что было раньше, нет нужды объяснять. Он понимает: Альма и тот мальчишка, тайно привезенный к ним в дом, так и не нашли своего места в жизни, и ему их жаль.
– Ты давно не разговаривала со своей матерью? – бросает он между делом, но вот на эту тему Альме говорить совсем не хочется. Он сжимает ее руку на столе.
– С тех пор как умер отец. Мне нечего ей сказать, ей ничего не интересно.
– Знаешь, почему мы приняли ее к нам на работу со дня основания?
– Потому что ты хотел разбить розарий?
– Нет, брось, даже душевнобольные могут отлично ухаживать за садом, – говорит он. – Мы привлекли ее к этому делу, потому что твоя мать тот человек, которого интересуют жизни других.
Альма выдергивает руку, немного отодвигается.
– Некоторые вещи она понимала лучше нас, мы были слишком поглощены тем, чтобы реформировать учреждения и защищаться в судах. Мы изучали медицину, годами мечтая облачиться в белый халат, а потом поняли, что халаты ни к чему, и нам вдруг пришлось бороться с искушением обратить это открытие во власть. А твоя мать, наоборот, видела только людей, знала, как важно, чтобы они были веселыми. Иногда она приезжала, сажала кого-нибудь из пациентов в машину и катала по городу, рассказывая, что это Бейрут. Такого рода вещи нам даже в голову не приходили.
В его голосе звучат нотки, похожие на восхищение или нежность; Альма делает вид, что пьет – ее чашка пуста.
– Мы говорили, что нас интересуют больные, а не болезни, мы отлично все устраивали, придавали нужное направление этой…
– Революции.
