Сидение за столиком не доставляло удовольствия. Раньше он уже давным-давно разговорился бы с кем-нибудь из пьяниц. А сейчас не хотелось и подходить к ним. О чем говорить с ними? О работе, о друзьях, о своих страданиях? Плевать им на это. Им только поставь водки, а там – мели что хочешь: тебе всегда поддакнут, лишь бы ты угощал.
Виктор Дмитриевич взял стакан. Если уж пить, так лучше одному. Все равно вот те забулдыги со слюнявыми ртами не поймут его состояния…
В растревоженной памяти, появляясь из-за густой завесы бушующего ливня, прошли один за другим: Брыкин, Панченко, Березов, Чернов, Подольный…
Вместе с новым ударом грома Виктора Дмитриевича оглушил испуг – такой сильный, что перехватил дыхание, заставил отодвинуть стакан.
Разделить судьбу тех, о ком он только что вспоминал? Кто и что толкает на это? Одна лишь злость, – как же, к нему отнеслись с недоверием!.. Но разве все так к нему относятся? А Вера Георгиевна, Алексей Тихонович, Вадим, тетя Феня, Леля? Если бы не верили, они и не заботились бы о нем.
Виктор Дмитриевич приподнял стакан, будто просматривая его на свет. Буфетчица приняла его раздумья за сомнение:
– Я подала что вы просили.
Он пропустил ее слова мимо ушей. Он ничего не слышал и не замечал. Им овладела отупляющая вялость и томительная усталость от борьбы – с самим собой, с проснувшимся снова проклятым пороком: он хватал за горло, и почти невозможно было сопротивляться ему.
Виктор Дмитриевич представил себя пьяным. Конечно, его выгонят из больницы. Но не в этом самое страшное, – он может устроиться в другом месте. Страшнее другое. Как перенести стыд перед хорошими людьми? Постоянных укоров совести, сознания того, что ты сам же испортил себе начавшую было налаживаться жизнь, сам у себя отнял право на будущее, на осуществление всех своих планов, – этого не подавишь ничем…
Он увидел, что все еще держит в руке стакан… Сколько прошло времени? Десять минут или полдня? Он выключился из окружающего. Не было ничего и никого вокруг. С глазу на глаз со своей совестью.
Мысли его стали приходить в порядок, он начал рассуждать спокойнее… Зачем тратить волю на то, чтобы подавлять отвращение к водке? Неужели нельзя заставить себя не выпить? Кто сильнее – он или это зелье?
Пришли новые мысли – простые, ясные. Трудно пережить неверие людей? Трудно! Но люди имеют право на неверие к тебе. Что ты сделал, чтобы они отреклись от своего неверия? Надо делом доказать, что люди были неправы в своем неверии. Надо быть человеком – тем самым настоящим человеком, о котором столько мечталось в юности.
Глядя запавшими, словно, после бессонной ночи глазами, Виктор Дмитриевич заметил в углу трясущегося, замызганного пьяницу.
– Я мастер по жестяным венкам, – объяснял тот кому-то, пятерней разбирая свалявшиеся бурые волосы. – Зайдите в гробовую мастерскую, спросите Ильюшку… Ильюху-красноносого…
– Врешь, пес! – оборвал его чей-то сердитый голос. – Ты уже нигде не работаешь…
Виктора Дмитриевича поразили почти бесцветные, пустые глаза Ильюхи: ни света в них, ни мысли, – бездонная душевная пустота. Этому оборванцу, выброшенному из жизни, конечно, некуда податься.
Резким жестом, едва не опрокинув, Виктор Дмитриевич отстранил стакан…
В буфете пахло прелой сыростью. А за раскрытой дверью виднелась широкая улица, так щедро залитая солнцем, что слепило глаза. Солнце было каким-то особенно чистым, будто вымытым грозой…
Первое время после лечения тиурамом был только страх перед водкой: выпьешь – и вдруг умрешь? Запах спиртного, одно упоминание о водке сейчас же повергали в испуг. А теперь страха уже нет. Есть воля.
Он оборвал свои мысли, услышав, как поют в оркестре скрипки. Он испугался, не галлюцинирует ли? Но успокоился, поняв, что это с улицы доносится музыка из динамика.
Виктор Дмитриевич выплеснул водку под стол. Спокойно, не оглядываясь, вышел из буфета.
На секунду ему показалось, что из буфета и на улицу доносится запах противной прелой сырости, насквозь пропитанного табачным дымом и вонью прокисшего пива, разлитого по столикам.
Солнце ударило в глаза. Он прищурился и широко вдохнул свежесть чистого послегрозового воздуха.
Сбоку послышался дробный стук, будто катили тележку на маленьких колесах. На куске доски, с укрепленными по углам четырьмя подшипниками, двигался человек без ног.
Виктор Дмитриевич узнал Валентина Брыкина… Он остался жив?
Валентин держал в руках две колодки с ручками. Упираясь ими в асфальт, он с грохотом катился по тротуару. Голова его была непокрыта. Отекшее лицо пьяницы, с заплывшими глазками, по-бабьему овальное, густо заросло. Широкие, опущенные книзу усы старили его. На Брыкине была надета грязная, с дыркой на груди матросская тельняшка. Поверх нее – распахнутый морской бушлат. Коричнево-черная шея обмотана шерстяным клетчатым шарфом. Набитые, тяжело отвисающие карманы позванивали мелочью.
Прокатившись метра два-три, Брыкин останавливался и, протянув раскрытую ладонь, заученно кричал:
