– Граждане, дорогие! Братцы-ленинградцы! Не покиньте вашим сердобольным вниманием беспомощного матроса – героя войны. Всю блокаду дрался под Ленинградом, защищал вас и ваших детей…
Догнав пожилого майора, Валентин привязался к нему:
– Помогите пострадавшему брату по оружию. На одних фронтах, может, дрались, Севастополь и Ленинград, кровь балтийская!
Получив рубль, он остановил двух матросов:
– Эй, салака! Подкиньте, братишки, старому моряку опохмелиться. Вас мама еще в детский сад водила за ручку, а мы уже фашистские эсминцы топили в Рижском заливе… товсь
Завидев какую-нибудь старушку, Валентин нагибал голову, быстро и мелко крестился:
– Подайте, мамашенька, православному страдальцу, защитнику России…
Около пожарной части его задержал милиционер, Вертя головой во все стороны, стараясь собрать толпу, Брыкин заорал сорванным голосом:
– Что ты от меня хочешь, раковая шейка? Чего привязываешься к инвалиду войны? Ты вон на двух ногах и то не пошел на завод работать, а околачиваешься в милиции… Товарищи, я фронтовик, трижды раненный, четырежды контуженный… Уберите его от меня, я могу нечаянно поуродовать его…
Из мгновенно собравшейся толпы выступила визгливая старушка, положила в карман Брыкину яблоко:
– Не троньте матросика. Он за нас кровь лил, ноги потерял…
Старуху оттеснил усатый мужчина в выгоревшей добела гимнастерке со значком «Гвардия». Опираясь на два костыля и с трудом подтягивая волочащиеся ноги, он выдвинулся вперед:
– Не суйся, мамаша. Настоящий вояка не унизится до такого… Эта падла, наверно, по пьянке ноги потеряла. Гляньте, граждане, на морду этого сивого защитника!.. Я его, стервеца, еще пару лет назад на барахолке приметил… жена заболела, пришлось мне костюм свой по несчастью продавать. Он на двух ногах выплясывал тогда, сучий сын!
Милиционер повернулся к старушке:
– Правильно, ему – пьяному – ноги отрезало трамваем. Его, мамаша, поместили в Дом инвалидов, начали сапожному делу учить – этим ремеслом можно и без ног заниматься. Не понравилось. Там же работать надо и водки нет. Он и укатил оттуда. А теперь по вагонам, да по улицам попрошайничает на водку. Уже два раза предупреждали. Последний раз и подписку взяли…
Пробивая в толпе дорожку, милиционер погнал Брыкина впереди себя, к отделению милиции:
– Давай, кати, кати, кирюха…
Отвращение, даже ненависть взяли верх над жалостью. Виктор Дмитриевич отвернулся и пошел.
Его тянуло побыть среди людей, пройти по улицам, слиться с толпой. Это был преизбыток радости, какой он давно не ощущал.
На углу он встретился с тетей Феней и Лелей.
– А мы приехали к моей родственнице, – быстро проговорила тетя Феня.
Виктор Дмитриевич обнял ее и шепнул:
– Большое спасибо…
Распрощавшись, тетя Феня взяла под руку все еще бледную, какую-то рассеянную Лелю, повела ее за собой:
– Хорошо, что я не пустила тебя в буфет. Важно, чтобы не ты увела его, а он сам ушел оттуда. Значит, сумел совладать с собой… Пусть, пусть погуляет, подышит свежим воздухом. Теперь нечего беспокоиться…
Расставшись с Лелей и тетей Феней, Виктор Дмитриевич вышел на проспект, неподалеку от дома дяди Коли. После встречи с Брыкиным загорелось желание зайти посмотреть – что делает седая мышь в своей норе?…
Старая дорожка была загорожена. С большим трудом он наконец отыскал тропку к дому дяди Коли.
Совсем осевший и покосившийся, дом оказался зажатым в кольцо новых высоких корпусов. Деловито крутили длинными шеями башенные краны, работали строители, поднимались новые стены. Казалось, гнилой дом дяди Коли сам должен был бы рассыпаться или вдавиться в землю. Но он все еще стоял. Мешал строителям, но стоял, – сгибался, косился, оседал, но со злым упорством держался.
Дверь открыл дядя Коля. Увидев Виктора Дмитриевича прилично одетым, он протер воспаленные, дряблые веки. С пьяным изумлением поохивая и как-то натужно крякая, пригласил его в комнату, откуда доносились пьяные голоса.
За столом сидели буфетчик Яша и скрипач Фатеев. Они встретили гостя преувеличенно радостными возгласами.
– О-хо-хо! Явление Христа народу! – продолжал поохивать дядя Коля, поглаживая свои жиденькие волосы, ставшие уже бело-желтыми. – А мы собирались тебя в поминальник занести.
Вся компания возмутилась, когда Виктор Дмитриевич наотрез отказался выпить: зачем же еще тогда приходить к дяде Коле?
– Ты, мил-человек, кажется, вроде Жоры стал, – то и дело икая, недовольно зашумел дядя Коля. – Встретил я его как-то, Учится, нос кверху. Обозвал меня старой занудой. Сказал, что скоро мой притон закроется, и мне все равно придется идти работать, – беги, дед, пока хоть в сторожа, может, возьмут… Пьяному – я еще б простил ему такие слова. Но ведь трезвый же он сказал это, в полном своем уме…
Яша вскочил из-за стола и, бегая вокруг дяди Коли, загундосил:
– Правильно Жорка сказал. Ты и есть старая зануда! Чем ты живешь? Тем, что мы тебя поим и кормим?
Дядя Коля тоже вскочил. Разгорался пьяный скандал.
