Диплом давал Леле право после двухлетней практической деятельности на льготы для поступления в медицинский институт. Она твердо решила воспользоваться этим правом. Все желания и устремления ее определились уже совершенно ясно – только медицина, и именно психиатрия.
Виктор Дмитриевич одобрил решение Лели. Иначе и не может быть – конечно, надо учиться. Сам он теперь жалел, что так мало учился, подразумевая под этим не только то учение, которое дает дипломы, но и то каждодневное учение, которое приносит человеку опыт, формирует его взгляды и вкусы, безостановочно ведет его вперед. Это учение – сама жизнь.
С неуемной жадностью он продолжал входить в жизнь, стараясь, кажется, наверстать упущенное. Сейчас его интересовало все: и пуск Камской гидроэлектростанции, и первая Всесоюзная спартакиада школьников на Кировском стадионе, и концерты мастеров индийского искусства… И чем глубже входил он в жизнь, тем все больше ощущал ее размах.
Ему думалось, что только теперь он начал понимать всю ценность труда Мещерякова. Ведь как действительно дико, что в одной жизни, рядом с героями дрейфующих станций «Северный полюс», рядом с людьми, построившими атомную электростанцию, существуют люди, обрекающие себя на медленное умирание, – Панченко, Подольный, Чернов…
Сменившись с дежурства, Леля прибежала в мастерскую и сообщила, что вчера вечером привезли Чернова, в тяжелом состоянии: ночью к нему несколько раз вызывали дежурного врача, вводили камфару, меняли кислородные подушки.
– У него есть дочь, Галя. Он пропил ее пальто…
Взглянув на помрачневшего Виктора Дмитриевича, Леля ничего больше не сказала, опасаясь причинить ему боль, – ведь первый раз он поступил в больницу после того, как пропил платья жены.
Получив разрешение, Виктор Дмитриевич пошел навестить приятеля.
Анна Андреевна и санитарка поили горячим какао истощенного в запое, ослабевшего Чернова. Землистого цвета лицо Аркадия, покрытое бурыми пятнами, изменилось до неузнаваемости. Увидев приятеля, он отстранил кружку, измученно закрыл глаза.
– Не хочу отсюда на кладбище, – проговорил Аркадий, задыхаясь и кусая сухие, бескровные губы. – Быть или не быть?.. Мы не побеждены, ибо у нас осталась воля к победе. Откуда это? Кажется, из Франса, «Восстание ангелов». Там тоже есть Аркадий… Удивительно, у меня сохранилась память. Актер без памяти ничего не стоит. – Он открыл глаза и чуть приподнялся. – Ты знаешь, что означала Аркадия в идиллической поэзии? Счастливая страна. Подумай, какое у меня имя… И в Одессе есть Аркадия… А я не был там. Сколько раз мы собирались с женой поехать туда… Жена моя – изумительный человек! – неожиданно признался Чернов, опуская голову. На белой наволочке лицо его казалось сплошным серым пятном, – потемнели даже белки глаз.
Сестра привела Ксению Федоровну и попросила Виктора Дмитриевича уйти. Уходя, он слышал, как Аркадий говорил жене:
– Не надо плакать. Я заработаю Гале на пальто. Роскошное пальто купим ей к зиме. Умру, а сделаю… И будущим летом обязательно поедем к морю, в Аркадию…
Жена приходила к Чернову каждый день. Он не давал ей покоя:
– Возьми меня домой. Я не могу быть среди психически больных, я тоже сойду с ума. Если тебе доставляет удовольствие видеть мои страдания…
Ксения Федоровна не выдержала такого упрека и попросила доктора Славянского выписать мужа.
Не слушая протестов Мещерякова, Славянский поддался уговорам Ксении Федоровны. Он лишь предупредил ее: если Аркадий Николаевич еще раз сорвется в такой запой, больное сердце может и не выдержать.
Выписавшись, Аркадий зашел к Виктору Дмитриевичу в мастерскую. Бессильно пожимая руку костлявыми, сухими пальцами, он с одобрением, в котором Виктору Дмитриевичу послышалась скрываемая зависть, сказал на прощание:
– Хорошо, что держишься. Одно из двух – или пить, или жить…
Мещеряков прямо высказал Славянскому свое возмущение выпиской Чернова.
Сломав в непрестанно двигавшихся пальцах тонкий карандаш, Славянский отбросил его. Не отвечая Мещерякову, он ушел из ординаторской.
Алексея Тихоновича встревожила выписка Чернова. Он видел здесь не только невнимательное отношение Славянского к больному. Ко всему, что выходило за тему его научной работы, Славянский относился поверхностно, лечение алкоголиков проводил по шаблону. И даже его выступления на конференциях стали попахивать тем же самым шаблоном.
– Сейчас ты – человек с отраженным светом, – сказал ему Мещеряков после очередной конференции. – В тебе нет своего огонька. Что услышишь, вычитаешь – то и говоришь, отражаешь чужие мысли…
Мещеряков был убежден: каждый человек должен сказать в своем деле именно свое слово, иначе жизнь его будет обывательское существование: день да ночь – сутки прочь…
В седьмой класс пришла новая учительница географии, назначенная классным руководителем.
Во время урока она заметила, как на третьей парте, подпирая руками бледные щеки, спит худенькая девочка, фамилию которой учительница еще не успела запомнить.
