Начав после объяснения опрос, учительница разбудила спящую ученицу, попросила ее ответить домашний урок. Девочка потупилась.
– Я не выучила на сегодня…
Учительница открыла журнал и вспомнила фамилию этой девочки – последнюю в алфавитном списке класса.
– Нехорошо, Галя Чернова, так учиться с самого начала нового года, – с укором сказала учительница.
Галя вскинула на нее запавшие глаза, обведенные темными кругами. Сегодня Галя не ночевала дома, до самого утра просидев в чужом коридоре, – накануне вечером отец опять явился пьяным, и Галя побоялась идти домой.
Учительнице захотелось узнать Чернову поближе. Задав несколько обычных при знакомстве с учениками вопросов, она спросила:
– А кто у тебя папа, Галя?
– Художник, – еле слышно ответила Галя.
На задней парте засмеялись:
– Алкоголик он у нее, а не художник.
Галя заплакала и выбежала из класса. Все было горько ей. И то, что крикнули с задней парты, и то, что она на сегодня опять не смогла приготовить уроков, и то, что нет у нее подруг, и некому все рассказать. Галя не дружила ни с кем, стыдясь за отца. Она и ненавидела его сейчас и все-таки преданно любила. Он же и сам несчастный. И Галя уже не злилась на него. Ей хотелось только спасти отца. Но как она может сделать это?..
Принеся в отделение почту, Анна Андреевна вручила Славинскому конверт, надписанный еще не сформировавшимся, полудетским почерком. В конверте оказалось большое письмо на вырванных из школьной тетради листах в клеточку:
«Дорогой доктор, Петр Афанасьевич Славинский! Вашу фамилию я знаю из разговоров мамы. Мой папа лечился у вас. Простите, что я обращаюсь к вам, Но я не могу иначе.
Я ученица седьмого класса, Галя Чернова. У нас в семье большое горе, мой папа очень сильно пьет водку. Я часто слышу, как мама его просит, чтобы он перестал пить, а то он погибнет. И мне делается страшно, что папа может погибнуть.
Дорогой доктор! Я вас очень прошу: помогите вылечить нашего папу. Мне очень его жаль, я очень люблю своего папу. Мой папа – образованный человек, он был артистом, и почему он должен погибнуть? Дорогой доктор, когда я вырасту, обязательно стану врачом и буду лечить алкоголиков. Ведь пьяницы приносят огромное горе семье. Мама моя часто плачет и просит: «Пожалей детей». А мне так жаль его и стыдно. Когда он идет домой пьяный, девочки кричат мне: «Галя, Галя! Вон твой папа пьяный идет». Я на них обижаюсь, но они не виноваты. Это горькая правда. Иногда мне бывает так тяжело, что не хочется идти домой, а когда прихожу, то только читаю и читаю без конца. Мне кажется, что единственное утешение заключается в книгах. Дорогой доктор! Я очень прошу вас помочь. Посоветуйте, как нам вылечить папу, потому что своей воли у него уже нет. Ведь я дочь, и если я ему не помогу, то, мне кажется, я буду всю жизнь обвинять себя в этом.
Еще раз прошу у вас совета и помощи.
Петр Афанасьевич перечитал письмо, педантично заметил в нем три грамматических ошибки и с сожалением подумал:
«Ну что ответить этой девочке? Чем могу помочь ей? Апоморфин Чернову проводили. Последний раз я предупредил его об опасности запоя…»
Он снова взглянул на письмо. Хорошая, должно быть, девочка. Как жаль ее! А что, что можно сделать?
Письмо тронуло его, но он так и не нашел, что ответить Гале. И от этого нахлынула тоска.
И тоска стала еще сильнее, когда, направляясь вечером в обход, он услышал над больничным парком прощальные крики улетающих птиц. Небо, сплошь затянутое отяжелевшими осенними тучами, обещало близкие и долгие дожди.
Прежде Славинский любил дежурства по больнице, ночные обходы, любил по пути из отделения в отделение остановиться и постоять в парке. А сейчас дежурства начали досаждать ему.
Закончив сегодня затянувшийся обход, он торопливо возвращался в приемный покой. Серый, мокрый рассвет надвигался медленно, уныло. Еще горели фонари, а над деревьями светила полная луна. С листвы падала тяжелая капель.
В аллее, ведущей к приемному покою, Славинскому встретилась пара. Обгоняя ее, он узнал Новикова и Лелю Мартынову и засмеялся. Зря все-таки Алексей так много кричит о трагедии алкоголизма. Вон Новиков. Недавно был голоштанным подзаборником, а теперь как ни в чем не бывало, запросто, позабыв о своей старой семье, разгуливает с женщиной. Наверное, и целуется, и в любви пробует объясниться…
Славинскому, убежденному семьянину, хотелось думать о Новикове с возмущением. Но, к собственной досаде, возмущения не было. Думалось об этом так же, как и обо всем последнее время, – вяло, скучно, почти лениво.
Сдав дежурство, Петр Афанасьевич пошел в свое отделение. Можно было бы и уехать, но вчера поступил больной с белой горячкой, и Славинский хотел сделать еще одну запись алкогольного бреда. Нужна ли она? Петр Афанасьевич начинал как-то незаметно терять убежденность в необходимости своей научной работы. Сомнения заводили его в тупик. Но отречься от работы, на которую уже затрачено столько времени, было не так-то просто, да и не позволяло самолюбие.
