Когда Славинский закончил записывать горячечный бред нового больного, Алексей Тихонович затянул друга в ординаторскую и вызвал его на разговор. Он предлагал ему заняться важным практическим делом – взяться за лечение алкоголиков тиурамом. Марине Ивановне обещали в институте выделить значительное количество этого препарата, и в больнице намечалось развернуть тиурамовую терапию.
Славинский, слушая друга, молчал.
«Ах, если бы мы все могли честно и сразу признаваться в своих ошибках, – подумал Мещеряков. – Насколько быстрее двигались бы мы тогда вперед!»
Славинский по-прежнему упорствовал. Заговорив наконец, он принялся доказывать необходимость своей работы. Но чем больше он упорствовал, тем все яснее сознавал правоту Мещерякова, которого он довел сейчас своим самолюбивым упрямством до того, что Алексей Тихонович в сердцах закричал:
– Не хочешь по-дружески слушать меня, придется послушать весь коллектив. Уж народ-то поможет мне справиться с тобой…
Своей тревогой за друга Мещеряков поделился с Мариной Ивановной и предложил работу Славинского вынести на обсуждение научной конференции врачей.
Марина Ивановна остановила Мещерякова:
– А может быть, пока хватит простого разговора? Ведь если работа интересна, можно только сбить его…
Внимательно ознакомившись с научной работой Славинского, Марина Ивановна поговорила с ним и, убедившись в правоте Мещерякова, вынесла работу на обсуждение конференции…
Жена Славинского работала в библиотеке Лесотехнической академии, и после конференции Петр Афанасьевич не захотел ехать домой, оставаться в одиночестве, – уж лучше побродить по парку.
Трамваем он доехал до Лесного и, выходя из вагона, увидел под проводами предостерегающую надпись для вожатых: «Осторожно, листопад!»
В парке академии было безлюдно. Клубами темного дыма, словно с далекого пожарища, ветер гнал набухшие, сырые облака. Отряхиваясь под холодным ветром, деревья сыпали в лицо мелкими брызгами…
Осень, осень… Петру Афанасьевичу подумалось о человеческой осени. Хорошо еще хоть, что горькую правду ему пришлось выслушать сегодня, а не когда-нибудь позже, не осенью. Тогда было бы ясно, что жизнь прожита зря. А так – есть еще в запасе время, и еще многое можно успеть сделать…
Придется бросить научную работу, доведенную почти до конца. Ну и что?.. Медицина – это борьба со страданиями. А что дает его работа? Сегодня ему честно сказали – ничего. Придется все-таки бросить ее. От этого никто ничего не потеряет… Надо бороться со страданиями. Это всегда и есть конечная цель любой научной работы в медицине…
Обдумывая, сейчас он соглашался с этим. Но почему же не хватило мужества – значит, самолюбие оказалось сильнее! – признаться на конференции, что ведь он и сам уже чувствовал, что зашел в тупик? Или просто необходимо было время, чтобы хорошенько обдумать все?.. Ну что ж, тогда действительно надо думать, думать…
Хотя Петр Афанасьевич и понимал, что заслужил те горькие слова, которые говорились ему на конференции, понимал, что в строгости товарищей была настоящая доброта и тревога за его судьбу, – все-таки он чувствовал какую-то отчужденность от коллектива, будто все глядели на него с вопросом: «Посмотрим, что ты теперь сделаешь?»
Конференцию он пережил трудно. Было сломано все привычное, а новое – Петр Афанасьевич как-то не сумел найти для себя, и было досадно, что никак не набраться мужества наладить отношения с Алексеем. Он не раз порывался пойти к другу, но останавливался. Не тот у него характер, что у Алексея. Мещеряков бы уже давно, конечно, пришел…
В отделении Петр Афанасьевич стал присматриваться к работе Мещерякова, и удивился тому, как, оказывается, друг ушел уже далеко вперед, пока он топтался на месте.
Сам того не замечая, Славинский стал многому учиться у Мещерякова.
Со старой научной работой все уже было кончено, а темы для новой – не находилось. И Петр Афанасьевич решил заняться подготовкой к лечению тиурамом. Он начал ездить в институт, изучать литературу, и даже написал письмо в Москву, профессору Савчуку, уже несколько раз выступавшему в печати с обобщающими статьями о тиурамовой терапии. Все это делал он, как всегда, добросовестно, но работа все-таки не захватывала его, он не мог заставить себя отдаться ей целиком, уйти в нее с головой, как уходил в свою работу Мещеряков.
Алексей Тихонович заканчивал с Беликовой подготовку к ее первой лекции, которую она должна была читать в клубе Механического завода. Он рассматривал лекции как важную часть всей работы по борьбе с алкоголизмом. Главным он считал – профилактику, общественное и административное воздействие. Алкоголизм надо убивать в зародыше. Больница – крайняя мера, когда положение уже безвыходное.
