– А кто скажет? – перебила его Марина Ивановна, закуривая. В ее спокойствии Юдин почувствовал не средство защиты, к которому прибегал Телицын, а стойкую и опасную для него силу. – Я не боюсь ловких хитрецов… и негодяев.
На этом Юдин посчитал за лучшее разговор о Новикове прекратить, напомнив только, что, кроме всего прочего, еще Телицын обратил внимание на отношения Новикова с Мартыновой, нарушающие инструкцию. Так что и с этой стороны тоже могут быть неприятности…
Подменяя заболевшую медсестру, Леля заступала на дежурство с восьми вечера. По дороге в приемный покой она встретила Чубарову. Надежда Антоновна сразу же затараторила:
– Сочувствую, Лелечка, сочувствую. Юдин говорит, что у Новикова была, оказывается, жена.
– Она была очень хорошим человеком. – Леля не собиралась откровенничать с Чубаровой. Но все же не смогла не ответить: – По такому человеку нельзя не страдать.
– Ай, ай! – Надежда Антоновна прищелкнула языком. – Ну и ну! А он и за вами ухаживал. Вот негодяй!
Вскинув голову, Леля хмуро посмотрела на Чубарову. От этого взгляда Надежда Антоновна примолкла. В забывчивости она суетливо провела перчаткой по губам, – вместе с краской стерлась и усмешка. Но усмешка заблестела теперь в глазах:
– Скажу по секрету, многие смеются… Смотрите опасайтесь и Марины Ивановны. Она умеет против шерсти гладить… Я-то на собственном опыте знаю…
В третьем часу ночи в приемный покой зашла Марина Ивановна. Дежурный врач был в обходе, санитарки убирали ванную и ординаторскую. В приемной комнате Леля осталась одна.
Марина Ивановна устало присела около Лелиного стола. Полночи она ходила по отделениям с бригадой общественного рейда. Хотелось сейчас посидеть, отдохнуть. Но, взглянув на Лелю, она встала, подошла к ней, по-матерински прижала к себе ее голову.
– Трудно?
Леля кивнула головой, спросила:
– И никак нельзя было спасти ее?
– Когда мне позвонил Аносов, я сразу же связалась с больницей. – Марина Ивановна сняла с Лелиной головы колпачок, провела рукой по ее волосам. – Ночью ей стало хуже. Я попросила профессора приехать… Он находился до последней минуты… – Марина Ивановна повернула к себе Лелино лицо. – Ты еще не была у него?.. Мы все тут – с ним. А ты поезжай-ка на полгодика в Свирскую больницу. Горздрав просил помочь. У них сейчас не хватает персонала.
Леля прижалась щекой к теплой руке Марины Ивановны:
– Спасибо… Но и у нас не хватает.
– Нам легче. У нас – больше. А их больница совсем недавно организовалась. Человек пять пошлем… Сменишься, приходи утром ко мне за командировкой…
Пропуская больных, выходивших на прогулку, Славинский и Мещеряков стояли в коридоре. Петр Афанасьевич слышал, как сестра-хозяйка приставала к Анне Андреевне:
– Почему нет слесаря? Некому даже ножи наточить. Крошат хлеб, а не режут.
– Обойдитесь как-нибудь, – попросила ее Анна Андреевна. – У Виктора Дмитриевича несчастье. Не буду вызывать его сегодня.
Славинский повернулся к Мещерякову:
– Что случилось у Новикова?
– Умерла жена.
«Чернов умер сам. У Новикова умерла жена. А причина – одна», – быстро подумал Петр Афанасьевич и посмотрел за окно… Вот так же он стоял около окна, узнав, что привезли Новикова. Тоже был снег, была зима… Два года. А сколько пережито – Новиков, Чернов… И вот – опять Новиков…
Петр Афанасьевич решительно сказал Мещерякову:
– Я пропущу сегодня профессорский разбор. – Ничего больше не добавляя и не застегивая шубы, он пошел.
Мещеряков догнал его. Увидел в глазах друга настоящую тревогу. Пожал его руку:
– Спасибо… Мне было очень трудно идти к нему…
Петр Афанасьевич не думал, чем он может помочь Новикову, что скажет ему. Если к человеку, оказавшемуся в горе, ты идешь с честным, участливым сердцем, – сердце само найдет, что сказать. В этом он был убежден.
«Надо вывести Новикова из замкнутого состояния, в какое обычно попадает человек после смерти близкого», – попробовал все-таки рассудить Славинский.
Ему и в голову не пришла мысль, что Новиков может сорваться, запить с горя. На момент он как-то даже совсем позабыл, что Виктор Дмитриевич еще недавно был больным. Он думал о нем только как о страдающем человеке. Смерть жены для этого человека – расплата за прошлое. Теперь этот человек уже совсем другой, и надо помочь ему пережить его горе, вывести его из прострации, вернуть к жизни…
Виктор Дмитриевич сидел за столом в своей комнатке. Рядом с ним – Коля Петров. На столе стоял нетронутый обед. Сбоку лежали ноты и скрипка в футляре.
Поздоровавшись со Славинским, Коля встал и ушел.
«Не нужны слова сочувствия. Это только растравит горе, причинит еще большую боль», – подумал Петр Афанасьевич. Он вспомнил, что в кармане лежат две трубки для нового плетизмографа, который он тоже начал оборудовать для своей работы в лаборатории. Он получил эти трубки на складе, но они оказались слишком длинными. Надо было обрезать их и выгнуть, – он собирался после профессорского разбора заехать в институтскую мастерскую. Петр Афанасьевич вынул из кармана эти трубки:
– Виктор Дмитриевич, не разрешите воспользоваться инструментом и тисками?
