Общественная опека над Гуйдой дала положительные результаты. Мещеряков продолжал наблюдать за токарем и знал, что Гуйда крепко держится и хорошо работает.
Но общественная опека – это не юридическая опека, она не закрепляет прав опекуна на имущество. И даже такой вид опеки дал хорошие результаты. А если сочетать общественную опеку с юридической? Результат должен быть еще выше. Алкоголики больше почувствуют свою ответственность. Они поймут, что если украсть вещь, даже из своего дома, – именно не взять, а украсть, – их будут судить. Наложением общественной опеки может заниматься профсоюзная организация совместно с лечебным учреждением. Юридическая же опека устанавливается обычным порядком.
Мещеряков поделился своими мыслями со Славинским. Они договорились провести еще несколько серьезных и трудных опытов по установлению общественной опеки, чтобы потом обратиться с практическим материалом в правительство.
Как-то, закончив с Мещеряковым обход больных, Марина Ивановна прошла вместе с ним в лабораторию, где Алексей Тихонович продолжал вести исследование сосудистых реакций у алкоголиков во время гипнотического сна. Ознакомившись с его последними исследованиями, она спросила:
– Ну, а дальше?.. Свою работу вы закончили. Могу сообщить, что ее решили напечатать в сборнике. А дальше?
– Изучение механизма привыкания к алкоголю, – ответил Мещеряков и остановился, не развивая мысль.
Вслух Марина Ивановна не высказала своего удивления, но внутренне она была и удивлена и обрадована новой темой Мещерякова. Она предполагала, что он выберет себе большую тему. Но то, что он задумал, было очень смело, – очень смело даже и для Мещерякова. Он же собирается приняться за самое главное. Ведь до сих пор как раз плохо изучен именно механизм привыкания к алкоголю. Этим-то и объясняется то робкое движение, которое наблюдается в поисках лечебных средств против алкоголизма. Не зная механизма привычки, конечно, очень трудно искать средства для борьбы с ней, трудно определить, куда же и по чему надо наносить удар.
– А когда пришла к вам эта мысль? – поинтересовалась Марина Ивановна.
– Несколько врачей попробовали применять для лечения алкоголизма тканевую терапию – подсадки. Результаты плохие… Я и подумал, что ведь мы же всё еще пока бредем на ощупь в этом вопросе.
Мещеряков прижал кулаками несколько лежавших на столе плетизмограмм и очень тихо, но очень внятно, с большой внутренней убежденностью и силой, сказал:
– Я знаю, Марина Ивановна, за какую трудную задачу хочу взяться… Может быть, в исследовательском институте для кого-нибудь эта тема является обычной, спущенной сверху по плану. А для меня – это дело всей моей жизни. В этом – мое главное преимущество. Не знаю, сколько – год, два, три, вся жизнь понадобится для того, чтобы решить такую задачу, но я буду решать ее… Новиковы не должны лезть в петлю, Черновы – становиться мерзавцами… и люди не должны умирать от тех страшных бедствий, которые несет с собою алкоголизм… Пусть я даже и не сумею вскрыть всего механизма привыкания. Пусть сделаю только часть. Кто-то другой сделает остальное. Все вместе мы все равно решим эту задачу.
– А свой огонек? – не в силах сдержать улыбки от удовольствия видеть Мещерякова в состоянии такого глубокого внутреннего подъема, спросила Марина Ивановна.
Алексей Тихонович разжал кулаки и засмеялся в ответ:
– Свой огонек и слава – вещи разные. Бывает, что людям с отраженным светом славу-то заработать как раз и легче. У нас еще сколько угодно есть таких чародеев, с дутой славой. Они как гнилушки – светятся, да не греют. А я хочу греть…
Марина Ивановна была довольна, что Мещеряков не только сам все время идет вперед, но и стремительно увлекает за собою других, и особенно – Славинского.
Она одобрительно приняла предложение архивариуса о создании больничного музея. Для организации музея была назначена историческая комиссия. По настоянию Мещерякова, председателем ее выдвинули Славинского.
К своему назначению Славинский вначале отнесся с досадой: лишняя нагрузка может оторвать от основной работы. Но так как комиссия должна была собираться только раз в десять дней, он смирился с этим. Первые два заседания прошли строго официально, даже скучно. Сам он особого интереса к работе комиссии не испытывал.
После второго заседания Петр Афанасьевич пошел в архив – хоть бегло взглянуть, какими же материалами можно располагать для музея. Он рассчитывал побыть здесь всего лишь с полчаса, но задержался до конца дня.
При разборе материалов ему попалась история болезни поручика Конно-гвардейского полка Громова, участвовавшего в подавлении революционных выступлений 1905 года. В больницу он был помещен якобы за сумасшествие, выразившееся в высказывании бредовых идей. Пролежал он здесь до 1918 года и был выписан совершенно здоровым. Оказалось, его упрятали в больницу, когда он отказался от участия в карательных экспедициях и стал высказывать сочувствие революционерам, – от суда его спас какой-то влиятельный родственник.
