Если бы здесь была Леля, она, конечно, ходила бы сейчас с ним. Но от тети Фени он узнал, что Леля уехала в Свирскую больницу. И даже будто обрадовался этому, – он не имеет теперь права на личное счастье.
Приход Славинского в мастерскую, вечер, проведенный в его семье, заставили Виктора Дмитриевича ощутить, что вокруг него есть люди, что, хочет или не хочет, он должен видеть людей, спать, есть, работать. От всего этого – никуда не уйдешь.
Все хотели помочь ему пережить горе. Даже архивариус пришел как-то в мастерскую и просидел целый вечер. Отвлекая его от тяжких мыслей, старик советовался, как лучше оборудовать зал будущего музея, увлекал предстоящей работой. Тетя Феня несколько раз вечерами уводила Новикова к себе.
Но особенно сильное участие он чувствовал при встречах с Мещеряковым. Алексей Тихонович не сказал ни единого слова сочувствия, но Виктор Дмитриевич верно угадывал сердцем, что он страдает сейчас вместе с ним, как может страдать только самый близкий друг.
За всем множеством дел Алексей Тихонович ни на один день не забывал о Новикове, старался постоянно видеться с ним, хотя Виктор Дмитриевич, как и первое время после Асиной смерти, уходил в город и надолго задерживался там.
В воскресенье он ушел с самого утра. Накануне был сильный мороз, а утром потеплело. Колоннада Казанского собора казалась вылепленной из кристаллического снега. Дома в городе поседели, и только капители колонн да чугунные подвески фонарей около подъездов были такими черными, словно выписанные гуашью, – почти физически ощущалась их тяжесть. И хотя это резкое, бело-черное сочетание было траурным, мысли Виктора Дмитриевича начинали возвращаться и тянуться к жизни. Вместе с теплотой в воздухе теплота проникала к нему в душу – теплота к людям, которые были с ним и трудные дни.
Несколько недель Вадим не мог побороть себя, не мог простить Виктору смерть Аси. Он совсем не встречался с ним и только по телефону справлялся о нем у Мещерякова.
Встретившись с другом, Аносов держался строго и сухо. Виктор Дмитриевич понимал, чем это вызвано.
Его еще продолжали преследовать видения похоронного автобуса и красно-черного зала. Но каждый раз все больше мелочей начинало как-то незаметно ускользать из памяти. Оставалось уже немногое, что еще постоянно стояло перед глазами. Асино лицо среди белых восковых цветов. И вокруг гроба – на стенах – проекты солнечных городов.
Порою эти видения гнали на Крестовский, к больнице, к институту. И тогда снова все смешивалось, и горе завладевало им…
Нагибая голову под ветром, беснующимся над широким леденящим простором реки, Виктор Дмитриевич медленно переходил мост… Через этот мост они возвращались с Асей после концерта. Да, жизнь не вернется к Асе… Надо самому жить так, чтобы это было достойно ее жизни. Осуществить все, о чем они когда-то мечтали вместе…
Он почувствовал, что жизнь его не войдет в свою колею, пока он не освободится от страданий, которые не уменьшались, а, наоборот, казалось, росли с каждым днем. И как он внутренне ни пытался противиться, его все сильнее тянуло к музыке.
Кое-как он терпел до конца дня. А на ночь запирался в клубе, за роялем, и утром, иногда почти совсем не поспав, шел на работу.
За эти дни он осунулся. Каждую ночь, садясь за рояль, он снова мучительно переживал все давнее и писал – писал ту часть, когда в новую жизнь врывается ужасное прошлое, когда наступает неизбежный час расплаты за это прошлое.
Несмотря на всю трагичность того, что было написано, он слышал какие-то светлые ноты, стихийно врывавшиеся в скорбную музыку, и сам удивлялся. Когда он писал, он был полон одним только горем, связывавшим сердце, мысли, чувства. Но в музыке звучало то, что еще пока незримо для него самого уже жило в его душе, – неодолимое стремление к жизни, к радости, к солнцу… Еще не затихли отзвуки тяжелых аккордов, но уже звенит, звенит стаккато, – звенит, как весенняя капель…
Заканчивая эту часть, он дошел до таких физических страданий и до такого душевного изнеможения, что, дописав последние такты, не помнил, как уронил руки на рояль и опустил на них отяжелевшую голову.
Проснулся он, когда в клуб пришла уборщица. Солнце давно било в окна. Он поднял голову и поразился – уже утро?
Собрав исписанные ночью листы, он вышел через боковую дверь прямо в больничный парк. Ослепленный солнцем и искристым снегом, остановился у поворота к главной аллее. За много дней ему впервые стало легче. Облегченной и уже полной жизни душой он был сейчас к Асе ближе, чем когда-нибудь, чем даже в день ее похорон. Ася теперь всегда будет с ним…
Стоило ему на секунду закрыть глаза, и он тотчас же видел Асю рядом с собою, слышал неслышные шаги, ее смех, ее голос… Но Аси же нет!.. Он потерял ее. Потерял второй раз… Но теперь он не только потерял, но и нашел ее, обрел навсегда. Навсегда Ася останется его незримым, верным и строгим другом…
Профессор сказал: «Будьте мужественны. Вам еще долго жить». Но нельзя быть мужественным, если жить только по обязанности. Мужества не может быть без широкого интереса к жизни…
