Тогда снова оживали глохнущие надежды, и казалось – счастье еще возможно – и ради этого стоит пострадать и помучиться.
До осени Виктор Дмитриевич играл в кинотеатре. В каждом перерыве он заглядывал в буфет, а последние два дня напивался к заключительному отделению так, что не мог сесть за пульт.
С ним не стали нянчиться и сразу же рассчитали.
Он брал скрипку и уходил будто бы на репетицию, думая, что за несколько дней подыщет себе новое место и тогда дома все опять обойдется,
Виктор Дмитриевич убеждал себя, что может остановиться, как только захочет, но сейчас – сам не хочет этого. Все складывается так неудачно.
На работу ходить было не надо, вечера оказались совершенно свободными и пустыми. Как же убить время? Где можно просидеть часов шесть-семь подряд? Конечно, только в пивной.
Сойдясь с Черновым, они заглянули в буфет «Под пальмами», на Невском. В центре зала, из кадки, полной окурков, торчала искусственная пальма, давно уже потерявшая от пыли первоначальный ядовито-зеленый цвет.
Многие буфеты и пивные имели у Чернова особые, придуманные им названия. Эта – «Под пальмами», направо – «Подшефная», налево – «Теща». Все заведения, не удостоенные специального наименования, он называл гадючниками, шалманами, забегаловками, мышеловками, сквозняками, в зависимости от их внутреннего устройства, освещения и места расположения.
Днем Виктор Дмитриевич заехал к знакомым и одолжил у них сто рублей. С ним была скрипка, он имел еще солидный вид, и ему поверили.
Сам чувствуя, что врет, он жаловался сейчас Аркадию, что причина его пьянства – жена. Не придирайся она, как придирается, ничего бы и не было. Аркадий охотно поддерживал его.
– Я тоже, брат, плохо живу с женой. Нам с тобой нужны женщины с интеллектом… Жена говорит, что я умру от водки, – грохотал он на весь буфет своим раскатистым голосом. – Ну и пусть. Все равно когда-нибудь умирать. Так я хочу умереть от того, что мне приятно!
Сквозь пьяные мысли Виктору Дмитриевичу пришел в голову вопрос: «Почему Аркадий не купит ботинки?» На улице сыро, а на ногах у него – совсем уже не по сезону – рваные парусиновые туфли.
Но он так и не спросил ничего. Не был уверен, что на месте приятеля купил бы себе ботинки, а не пошел в пивную.
Чернов шумел, балагурил:
– Мы с тобой – беззаветные борцы и жертвы борьбы с алкоголизмом. Боремся самым практическим способом – истребляем водку…
За угловым столиком мужчина в зеленой велюровой шляпе, сдвинутой на самый затылок, пронзительным фальцетом кричал:
– Мой друг, Аполлон Мотавкин, талантливый человек. Но пошел, дурак, заведовать бассейном в бане. Он написал гениальные стихи:
Слушая эти стихи и зычный говор Аркадия, Виктор Дмитриевич не мог собраться с мыслями, раздраженно замечал фальшивые ноты у аккордеониста, чувствовал себя досадно трезвым. Была потребность шумно разговаривать, что-то делать, куда-то ехать, мчаться на чем-нибудь с невероятной скоростью. Да и в кармане валялись не дающие покоя, скомканные в тугой комок, оставшиеся деньги, – пьяница разбрасывает их так, словно ненавидит, старается скорее избавиться от их тяжести, забывает цену им.
Весь вечер приятели не умолкая проговорили. Это был обычный пьяный разговор – сбивчивый и бессодержательный, но обоим собеседникам казавшийся очень интересным.
На улице они без конца прощались и снова оставались на месте. Никто так долго и трудно не расстается, как пьяные: им всегда кажется, что чего-то, самого важного, они еще так и не договорили.
Расставшись наконец, Аркадий потянулся домой, а Виктор Дмитриевич – искать шума, громких разговоров, пьяного веселья.
Пропьянствовав всю ночь и утром опохмелившись, он почувствовал, что остановиться сегодня не может. Пойти к кому-нибудь и попросить в долг он не отважился. Никто не даст. Скажут – и так уже достаточно. Тогда он решил, что незачем таскать с собою скрипку, показавшуюся вдруг обременительно тяжелой. Надо оставить ее на хранение у знакомого буфетчика Яши. Попавшись на недоливе, Яша сумел выкрутиться, но перебрался в другой ларек – около рынка. Может быть, под скрипку он даст денег? Не продать, конечно, а только заложить ее.
Скрипку Яша взял и сунул сто рублей. Виктор Дмитриевич так быстро опьянел, что не смог даже истратить всех денег. Идя домой, он подпорол на брюках обшлага и спрятал туда оставшиеся тридцать рублей, хотя Ася никогда не лазила к нему в карманы, лежи там даже тысячи. Сделал он это, наслушавшись, как все пьяницы прячут от жен свои деньги, – по утрам жены никогда не дают ни копейки на похмелье.
Домой он пошел поздно, чтобы соседи не увидели его опять пьяным.
– Мы были на дне рождения у товарища… Там я спрятал скрипку, а то потеряешь… или отнимут по дороге, – бормотал Виктор Дмитриевич, раздеваясь.
Видя, что большего не добьется, Ася оставила его в покое.
