Страдая похмельем, замерзший, больной, продремав как-то половину дня на диване в холодном вестибюле почтамта, Виктор Дмитриевич зашел перед вечером в закусочную, неподалеку от Казачьих бань, уверенно рассчитывая как следует выпить здесь, а потом пойти в баню – погреться на полке и немного поспать.
С привычной увертливостью прошмыгнув мимо белобородого швейцара, он пробрался в зал. Трио музыкантов – скрипач, виолончелист и аккордеонист – отдыхали, сидя за столиком около низкой эстрады.
В скрипаче он узнал Фатеева и попросил разрешения сыграть. Презрительно дернув тонкими губами, скрипач расхохотался. Виктор Дмитриевич снял фуражку и напомнил:
– Я же Новиков, Виктор Дмитриевич. Не узнаете?
– Ах, это ты, Витька? – процедил Фатеев. Острым матово-желтым ногтем расщепив обгорелую спичку, он принялся ковырять в зубах, то и дело сплевывая кусочки мяса и облизывая блестевшие губы. Он насмешливо разглядывал истощенное, небритое, с голодными глазами лицо Виктора Дмитриевича. – Пришел закусить к нам? У нас хорошо готовят.
Униженно проглотив эту издевку, опасаясь, что Фатеев повернется сейчас и уйдет и тогда исчезнет последняя надежда согреться, Виктор Дмитриевич, стараясь удержать его, рассказал о смерти Брыкина. Фатеев поморщился и со скукой проговорил:
– Ну умер, ну и ладно. А мы еще поживем. На мой век заработка в кабаках хватит.
– Дай сыграть, – почти уже умоляя, опять попросил Виктор Дмитриевич.
– Отстань, лабух!
– Я только одну вещь сыграю по заказу. Мне согреться надо.
Скрипач отвернулся. Взмахнув рукой, он окликнул швейцара:
– Максимыч, выведи этого субчика из зала!
Виктор Дмитриевич потащился к выходу, ничего не видя перед собой и ударяясь об углы столов. Проклиная Фатеева, он дал себе слово никогда и ни у кого не просить больше инструмента.
На улицах зажгли фонари. На минуту показалось, что воздух потеплел от мутного, густого света. Но обманчивое впечатление сразу же рассеялось, – на мосту через Фонтанку в грудь ударил холодный ветер, ожег лицо.
Не соображая, куда податься, утратив всякую энергию, Виктор Дмитриевич плелся по набережной, свернул на улицу Росси, остановился около главного подъезда Пушкинского театра.
С глухим стуком хлопали двери. Из вестибюля тянуло заманчивой теплотой. Подъезжали машины. Со стороны Невского к театру группами шли люди.
Падал прямой и крупный снег. На меховые воротники и на плечи людям. На разметанные гривы коней, во весь опор мчащих колесницу Аполлона над парадным фасадом театра. На старинные чугунные фонари в центре сквера, около огромного памятника, тускло поблескивающего мрамором круглого пьедестала.
Будто в замедленном ритме вальса кружащийся тяжелый снег, несущиеся сквозь белую дымку снега могучие кони, взлетающие над высоким желтым фронтоном, ослепительный свет, толпящиеся у подъезда люди – все это, такое живое, яркое, радостное, обостряло отвратительное чувство одиночества.
Глядя на театр, он вспомнил о Чернове: «Где сейчас Аркадий? У него, счастливца, остался дом. А может, тоже бродит по улицам?..»
Резко затормозив, рядом остановилась легковая машина. Из нее вышли – чуть согнутый в плечах, плотный мужчина и маленькая женщина в нарядной беличьей шубке и наброшенном на голову пушистом платке. Легкой и вместе с тем твердой, очень четкой походкой, мягкими жестами рук в тонких коричневых перчатках она до боли напомнила Асю. Но нет, это не Ася…
Обернувшись, Виктор Дмитриевич увидел за рулем Жору. Жора узнал его, выключил мотор и опустил боковое стекло:
– Паганини, привет!.. Скажите, в этом театре сегодня сольный концерт маэстро Новикова? – Он снял кожаные перчатки с крагами и протянул руку, смеясь нагловатыми черными глазами. – Расскажи, расскажи, бродяга… Как дела? Во всех кабаках полный порядок?.. Соловей, соловей-пташечка, кенареечка с похмелья жалобно поет… Да?
Виктор Дмитриевич хотел уйти, но Жора удержал его:
– Чего злишься? Голова болит?.. Валета давно не видел?
Узнав о смерти бывшего приятеля, Жора похлопал перчаткой о перчатку.
– Все буфетчики должны месяц в трауре ходить. Министерство торговли не напечатало некролога? Он же здорово помогал им выполнять план по продаже спирто-водочных изделий. – Жора вздохнул. – Дурак был Кирюха. Он ведь действительно золотой часовой мастер. Мог бы лауреатом в этом деле стать. Свободно. Духу не хватило оторваться и от сивухи и от рынка. Сам же говорил: нашими комбинациями теперь не проживешь… Я вовремя ушел. Вот, по старой специальности… Ну, а насчет этого, – с прищелкиванием Жора перебрал четырьмя пальцами по горлу, – надо сокращаться, иначе – хана дело… Куда направляетесь, маэстро? Подвезти вас в бар «Вена»? – Он беззвучно засмеялся. – Ах, вы соображаете насчет стопки? – Понимающе подмигнув, он полез в карман, достал десять рублей.
Виктор Дмитриевич неожиданно для себя отвел его руку:
– Я не нищий.
– Как знаешь, – Жора спрятал деньги, включил мотор и сказал совсем серьезным тоном: – Надо тебе кончать это дело. Всю водку все равно не выпьешь, а новой жизни на барахолке не купишь… Ну, пока…
