– Шабаш твоему кабаку, дед… обломок империи!.. И скажи Валету – пусть лучше не встречается со мной на поворотах. Не разойдемся. Я из него экспонат сделаю для музея уголовного розыска… И ты, маэстро, уходи от этого паука, если жить хочешь. Как ты живешь? Лег – свернулся, встал – встряхнулся… как пес шелудивый… Уходи, пока не поздно!..
Дядя Коля с сожалением посмотрел на опрокинутую посуду и разлитую водку. Поднял пустой стакан. Облизываясь, понюхал его и, вздыхая, проговорил:
– Перепсихует – вернется.
Но Виктор Дмитриевич был уверен, что Жора не вернется. Он хотел последовать совету Жоры – уйти из этого дома. Куда только?.. О таком серьезном вопросе лучше всего было подумать, конечно, в пивной. Почему обязательно в пивной? Кончать – так одним ударом! Не пить, так не пить прямо вот с этой минуты.
Несколько раз он прошел мимо буфета… Нет, не зайду!
Прошел еще раз… Ни за что не зайду!
Походил по улице минут десять… Надо зайти погреться.
Виктор Дмитриевич забрался в угол, сел на пустую пивную бочку. По соседству пили несколько совсем желторотых ребят, тесно окружая главу компании – уже изрядно подвыпившего мужчину, наверно раза в три старше каждого из мальчишек. Вздернутая верхняя губа его открывала крупные серые зубы, будто он все время улыбался.
– Товарищ Фомичев, Пал Палыч, может вы хотите еще чего-нибудь? – ухаживали за ним ребята. – Коньячку взять?
– Не надо этой клопиной отравы, – проводя рукой по сухим, ершистым волосам и высоко подбритому затылку, отказался Пал Палыч, и поблагодарил мальчишек: – Ну, спасибо, что уважили. Правильно, испокон веков так уж заведено: получил первую получку – мастера не обойди. Я и сам так начинал, до революции еще… Имейте вы внимание к мастеру – и мастер не забудет вас. В том месяце всем дам заработать хорошо. Если и выгодной работы не будет – выведу… А ты, Трофимов, чего отставил стакан? – в тоне его вопроса жестко прозвучало требование поддержать компанию.
Крупнолицый Трофимов, парень с прямым, еще без единой морщины лбом и честным взглядом, отговаривался:
– Не могу, Пал Палыч. – По лицу его прошла тень. – Воротит… непривычно мне это дело.
Криво усмехнувшись, Пал Палыч поддразнил Трофимова:
– Что ж ты за кузнец будешь, если пить неспособен? Знаешь, как кузнецы пьют? Вся полиция в Питере кузнецов боялась, никогда пьяных не трогала… Рабочему человеку выпить – греха нет. За свои, за собственные трудовые пьем… А чего бы вы сейчас сидели в общежитии и сохли? Знаю, как у вас, видел: один на гитаре тренькает, четверо в карты режутся, а остальные табак смолят, дрыхнут или письма девкам сочиняют… веселье хоть куда!.. Ну пей, Трофимов!
– Пей, Тимка! – поддерживая Пал Палыча, насели ребята на товарища.
Под давлением мастера и приятелей Трофимов, чуть не давясь, выпил и сейчас же закашлялся.
– А ты пивком, пивком запей, – посоветовал старый кузнец, довольный, что переупрямил ученика. – Оно глаже пойдет…
Виктору Дмитриевичу стало жаль Трофимова. Оступится парень – и пропал. Не надо было ему пить сейчас.
Сидеть среди пьющих и самому не пить было трудно. Виктор Дмитриевич попросил у знакомого музыканта скрипку – сыграть просто так, без всякого заказа.
Он поднял скрипку к подбородку, удобно положил на плечо и, как-то сразу почувствовав себя сросшимся воедино с инструментом, начал играть «Цыганский танец» Брамса.
В его исполнительской манере не было теперь той строгости, которая отличает подлинно высокую артистичность. Играя, он сильно раскачивался, дергал плечами, взмахивал головой, то и дело фальшивил и с внутренним стыдом тотчас же замечал это. Но в его игре было сейчас так много надрывной тоски, что он – и сам того не желая – привлекал внимание людей, сидевших за столиками. Инструмент, как губка, вбирает от исполнителя все его чувства и потом – хочет исполнитель, или не хочет – передает эти чувства слушающим людям. Недаром же говорят, что музыкант может сфальшивить в ноте, но никогда не сфальшивит в чувстве.
Виктор Дмитриевич захотел сыграть свои любимые вариации Паганини. Но вспомнил лишь первый такт. Остальное выпало из памяти. Первый такт, будто нарочно, дразнил его, вертелся в голове, а дальше – все провалилось. Еще секунда, секунда и все вспомнится… Он попробовал закрыть глаза и мысленно поставить перед собою на пюпитр ноты. Но память упорно отказывалась служить.
Потеряв самообладание, готовый разбить к черту скрипку, он вернул ее хозяину и забрался на свое место в углу.
Ребята с мастером продолжали пить. Вертлявый паренек в лихо заломленной клетчатой кепочке, смеясь, окликнул Виктора Дмитриевича:
– Что, папаша, не научился еще играть?
Виктор Дмитриевич подумал, что и впрямь имеет старческий, запущенный вид – небритый, сгорбившийся, с расслабленными движениями рук и вялым лицом, на котором появились преждевременные морщины.
Он достал из кармана сложенные во много раз, до дыр протертые на сгибах афиши, в которые завернул Асины платья в тот ужасный день, и показал мальчишкам. Этим способом, по совету дяди Коли, он пользовался уже многократно, и – всегда угощали.
