Так случилось и теперь. Тот же паренек, смахивая пальцами крошки, прилипшие к губам, над которыми едва заметно пробивались будущие усы и борода, предложил друзьям:
– Поставим отцу сто пятьдесят.
Трофимов с радостью пододвинул свой стакан и кружку. Не ожидая повторного предложения, облив подбородок, Виктор Дмитриевич с жадностью выпил и, эстрадно поклонившись, отошел к бочке.
Медлительный рослый парень с добрым широким лицом достал деньги, рассчитался и густым голосом сказал приятелям:
– Закруглимся… Неужели до такого допиться можно?
Оглядываясь на Виктора Дмитриевича, ребята ушли. А он все еще сидел на бочке. Потеряны дом, семья, друзья. Потеряно все. Даже память.
Брыкин уговорил Виктора Дмитриевича съездить с ним в пригород, к знакомому часовщику, которому он еще до сих пор иногда скупал и отвозил старые часы и детали.
Придорожные рощи совсем почернели. В сумерках дымились туманом сырые поля. Раскисали непролазные дороги.
Брыкин был совсем трезв, настроен дружелюбно и – непохоже на него – чуть грустно. По пути он разговорился:
– Сегодня богатый куш сорвем, полный чемодан товара. Получу от часовщика, одолжу тебе. Нет, не одолжу. Просто так дам денег. Приоденешься, и устраивайся. – Он помолчал и вдруг покаялся в том, что давно подозревал Виктор Дмитриевич. – Я ведь тогда твое пальто за две тысячи продал. Хотел раньше сказать, да так все… – Он замедлил отяжелевший шаг и проговорил совсем придавленно: – Можешь бить. Законно. Сопротивляться не буду… Не хочешь руки пачкать о подлеца?.. Жалко мне тебя. Больше, чем себя, жалко. Ты же настоящий талант. И зря погибаешь… Эх, и настроение у меня гнусное! Знаешь, отчего? Сегодня жену видел на улице. Никогда не прощу, что выгнала!..
Часовщик встретил гостей, расхаживая по комнате в расстегнутом жилете и теплых лыжных штанах, заправленных в валенки. Покачивая, он носил на руках спеленатого ребенка. Продолжая ходить взад и вперед, кивнул гостям, чтобы они садились, недовольно посмотрел на черные дорожки грязных следов от двери к стульям, потом на мокрую обувь гостей.
Привезенный товар он не взял.
– На прошлой неделе здесь открыли мастерскую. И потом – фининспектор стал приходить ко мне каждый день, как раньше гробовщики ходили к тяжело больному. Но я совсем не хочу умирать. Зачем мне уже умирать? Я хочу еще дождаться внуков от своей младшей дочери. Я уже старый человек, и мне нужен покой. Все люди живут как люди. Так почему я должен жить и оглядываться?
Брыкину, видно, надоело слушать часовщика. Но тот все еще продолжал говорить:
– Внуки подрастут и спросят: «А кем был наш дедушка?» А? А дедушка всю жизнь работал и не имел ни одного дня трудового стажа. Кем был дедушка, ха! Целый государственный вопрос. У вас ведь тоже должны быть внуки. Вы не думали?
Потеряв терпение, Брыкин встал и грубовато спросил:
– Берете или нет?
Часовщик засмеялся:
– Так вы же сами понимаете, зачем же мне теперь ваш товар? – Он покачал ребенка и очень вежливо, очень тихо добавил: – И вообще, не надо больше утруждать себя… У нас здесь такие плохие дороги…
Возвращаясь обратно в тумане, желтоватом от огней невидимого привокзального поселка, они сбились с пути. Ноги все глубже увязали в засасывающей грязи.
Обозленный неудачей, Брыкин сообщил тревожную новость: вчера вызывали его в милицию и дали срок – в три дня устроиться на работу, иначе выселят из города. Он смеялся над этой угрозой, хорохорился, снова обещал Виктору Дмитриевичу достать скрипку, потом предложил устроить спекуляцию картофелем, закончив свой план неожиданным образом:
– Не слушай меня. Привезут в магазин картофель – и мы прогорели. Видел, как я прогорел сегодня с часовщиком? Подпольный частник чертов! Скоро придавят всех таких. Увидишь, он пойдет работать в мастерскую. И будет там комбинировать. А может, и не будет? – Он на минуту остановился, перевел дыхание и, снова шагая дальше, заговорил свистящим шепотом: – А насчет внуков, растравил он меня, хитроглазый. Жил я здорово – шик, блеск, вино, деньги, бабы… а для души – пусто. Эх, сам я, дурак, сгубил свою жизнь…
Послышался жесткий шелест холодного, дышавшего близкой зимой дождя. Чувствуя свой конец, осень глухо шептала какие-то бестолковые спасительные слова, шурша в опустелых садах и перелесках разворошенной мокрой листвой, и от умилительной жалости к своей обреченной судьбе все плакала и плакала, изливаясь еще больше нагоняющим печаль, нудным дождем… Но не найти спасения ни в слезах, ни в жалких, ненужных словах. Изнывая в безвольной тоске, только приближаешь свою гибель.
Брыкин вывел Виктора Дмитриевича из задумчивости:
– Подходим к вокзалу. Выпьем сейчас, и пропади все пропадом…
На следующий день, вечером, к дяде Коле прибежал Лева и рассказал, что несколько часов назад, около рынка, Брыкин – пьяным – попал под трамвай. Покачиваясь на нетвердых ногах и звучно шлепая ладонью по своей блестящей коричневатой плеши, Лева тихонько выл:
– А ведь и мы тоже помрем. Помрем, а?.. Помрем?
Дядя Коля схватил его за тоненький кавказский поясок, усадил рядом с собой и нараспев, молитвенно, прогнусавил:
