– Меня жена упрятала сюда, чтоб погулять вволю. При мне-то никакой свободы нет ей на этот счет. И, знаешь, с кем она гуляет? С моим же сменщиком, дьяволом окаянным. Мы с ним на новой машине работаем вместе. Хотя бы мужик как мужик был, а то – длинноносый, морда цыганская, черная… тьфу ты, бензин-керосин, смотреть тошно! А вот, снюхалась же с ним, сука… Она у меня работает в техническом отделе, баба грамотная. А он, под тем соусом, что учится в вечерней школе, повадился ходить к ней, вроде бы заниматься физикой да алгеброй… Икс плюс игрек. А и Б сидели на трубе… Знаю, какой они там без меня физикой занимаются – корни извлекают… А как воскресенье, так он коробку конфет тащит: «Спасибо, Елена Никифоровна, за ваше шефство. Это – конфеты, вам и сыну». Понял, подход какой?..
Приподнявшись на локте, Панченко огляделся кругом и наклонился к Виктору Дмитриевичу. Свободной рукой стискивая до боли его плечо, он перешел на быстрый шепот:
– Сначала она хотела отравить меня. Но хорошо, что я сообразил про это. Взял пузырек, который она припрятала, отнес в прокуратуру и разоблачил. Там уже начали следствие вести. А она, как кошка, перепугалась своей шкоды, и придумала такой ход… Она – баба хитрая, да и тот мужик не промах, – черномордый, черномордый, а сто бесов сидит в нем… Решили доказать, что я, значит, от водки стал будто бы сумасшедшим, чтоб по этому делу упрятать меня к психам, а самим гулять во всю душу. Пошла она к начальнику строительства, как по писаному натрепалась ему, меня и запихнули к вам, вроде на профилактический ремонт, понимаешь?.. Ну, я не говорю ничего, выпивать я, конечно, выпиваю немного каждый день. Так кто из шоферяг не пьет? Сапожникам сто очков вперед дадут… Смешно… от стопки не спятишь с ума… Зарабатываю хорошо, чего ж и не побаловаться стопочкой? Греха нет. Не пил же я до того, чтоб кальсоны с себя на водку менять или чего из дому тянуть. Наоборот, в дом все несу. Можешь у соседей спросить. Сыну недавно велосипед и фотоаппарат купил, жене – трюмо хорошее, смотрись, пудрись на здоровье. Сам в воскресенье оденусь – артист какой…
Отпустив плечо Виктора Дмитриевича, Панченко сел на кровати и немного помолчал, покусывая ногти, а потом снова заговорил с мстительной силой в голосе:
– Но ничего. Вот погоди, выпишусь, опять пойду в прокуратуру. Разоблачу их, гадов, до конца! Покажу, какой я сумасшедший!.. Ведь, скажи, на какую только подлость не пустится баба, когда погулять ей охота. А я ж люблю ее, стерву несчастную. До двух тысяч в месяц приносил ей. У нас на строительстве заработать можно, если только не ленивым родился… Замуж пошла – четыре класса было. А теперь на техника выучилась. Сам посылал учиться. Домик для нее в Озерках выстроил. Мне одному, что ли, нужен он? А как подумаю, что чужой мужик сейчас там на моем месте в этом домике спит, так, веришь, от злости мурашки по всему телу бегают, не знаю, что б и сделал… без всякой жалости обоих псов придавил бы передними скатами…
После этого признания Панченко будто почувствовал себя легче. Привыкнув к отделению, он вместе с Кошелевым, еще не выписавшимся из больницы, охотно стал помогать персоналу, вызывался на любую работу:
– Сестрица, есть у вас тут что поднять-бросить? Это мы умеем.
Анна Андреевна со смехом выставляла вперед обе руки и словно защищалась от огромного Панченко:
– Только, пожалуйста, меня не поднимайте и не бросайте. Идемте, поможете лучше новые кровати носить.
По натуре Панченко был очень добр, и с Виктором Дмитриевичем и Кошелевым всегда делился своими передачами. Передачи ему часто приносил десятилетний сын, и всякий раз, угрюмо вздыхая или гладя молчавшего мальчика по кудлатой голове, он робко донимал его одними и теми же расспросами:
– Ну как, сынок, черномазый ходит к нам?.. Молчишь?..
Стараясь не смотреть на отца, мальчик комкал в руках плетеную сетку для продуктов.. Наивное выражение в прищуренных глазах Панченко сменялось страхом. Безнадежно опустив руки, он с унылой уверенностью шептал:
– Это матка научила тебя молчать. Сам знаю, что ходит, цыганская порода. Зря спрашиваю…
На Виктора Дмитриевича Панченко производил впечатление совсем здорового человека, и в самом деле случайно попавшего в психиатрическую больницу. С детства восприимчивый к чужому горю, он даже думал: «Бывают же на свете и такие женщины», – и сочувствовал шоферу до того дня, пока не узнал, что у Панченко – алкогольный бред ревности.
На примере Березова и Панченко ему открылось общее губительное явление: прежде всего алкоголь разрушает семью. Он вспомнил Чернова, его отношение, к жене, свое отношение к Асе. В каких же мерзавцев мы превратились! И это сделала водка…
Льдистым, сверкающим осколком морозная луна медленно перекатывалась из окна в окно. В палате было тихо, слышались только мягкие шаги санитарок.
Шофер закричал со сна, взмахнул кулаком. Виктор Дмитриевич сжался, готовый тотчас же спрыгнуть с кровати.
