Практика показала Мещерякову, что поступающие в больницу алкоголики физически измотаны алкоголем, – почти все они жалуются на то, что слабеет память, появляются отеки, одышка, учащенное сердцебиение. Это доказывало, что лечение алкоголиков надо начинать с энергичного укрепления организма.
Новикову Алексей Тихонович тоже назначил серьезный общеукрепляющий курс, и это уже заметно улучшило общее состояние его здоровья.
Мещеряков решил дать Новикову еще физическую работу на воздухе. После завтрака дежурная сестра отвела Виктора Дмитриевича вместе с группой больных на склад. Больные были поставлены на разгрузку дров.
В охотку поработав и непривычно устав, весь, кажется, пропитавшись здоровой морозной свежестью, Виктор Дмитриевич заснул в этот день как никогда за последнее время – крепко, спокойно, избавившись от мучительных раздумий и тревог. Будущее не казалось безнадежным.
Мещеряков обратил внимание, что Маргарита Владимировна Беликова, которая усиленно просила всех называть ее просто Ритой, пришла в отделение с ненакрашенными губами, очень строго одетой, в простом синем платье. Ему понравилось, что Беликова внимательно присматривается к работе старших врачей, не стесняясь, иногда даже надоедая, без конца обращается за справками и советами. Алексей Тихонович, с разрешения заведующего отделением, передал ей двух больных-алкоголиков, помогал вести их, часто брал ее с собой в обход.
Во время одного из совместных обходов Алексея Тихоновича неожиданно вызвал главный врач.
Заложив руки за спину, Телицын стоял в своем кабинете около окна, и трудно было понять – то ли он задумался, то ли просто не знает, чем занять себя, и бесцельно глядит в окно. Мещеряков предположил последнее, – он часто заставал главного врача именно в таком положении. Ему даже казалось, что главный врач радовался, когда кто-нибудь входил: появлялось хоть какое-то дело.
Телицын медленно отошел от окна, сел за стол. Достав коробку с леденцами и постукивая по ней пальцами с таким спокойствием, что можно было ожидать, что сейчас он начнет насвистывать какой-нибудь беззаботный, веселый мотив, Телицын наконец спросил:
– После конференции что вы предпринимали по Новикову?
Алексей Тихонович не посчитал нужным скрывать:
– Разговаривал с капитаном Батуриным. Он собирался поехать в Горздрав.
Сунув коробку в карман, Телицын положил локти на стол и, тяжело опираясь на них и склоняя голову, промычал:
– М-м-м… Как исключительный случай – Новикова оставим… Мне очень нравится ваша настойчивость, Алексей Тихонович. Так всегда и надо… А что за больной – Новиков?
– Опустившийся человек. Последнее время бродяжничал. Очень хочет лечиться и начать новую жизнь. В прошлом – музыкант. И, кажется, незаурядный.
Телицын недовольно проговорил:
– Надо было раньше доложить мне о Новикове. Я же до конференции ничего не знал о нем… Безнадежный случай?
– Для врача не может быть безнадежных случаев.
– Верите в Новикова?
– Сначала надо верить в себя, в свои силы, – ответил Мещеряков. – Без этого нечего и приниматься за дело. Верю – и в себя и в него…
– На конференции вы были неправы, Алексей Тихонович, – с отеческим спокойствием проговорил Телицын. – Вы думаете только о группе алкоголиков, а мне приходится думать о всех, почти о двух тысячах больных. Неужели вы полагаете, что я закрыл бы десятое отделение для алкоголиков, если бы не было такой перегрузки больницы? – Он совсем дружески улыбнулся. – Но я доволен вашей прямотой и откровенностью. Это – по-партийному. Лучше, чем шептать по углам… Ну, желаю успеха.
В отделение поступил новый больной – шофер Панченко. Его положили на освободившееся место, рядом с Новиковым.
Хмурый, огромной физической силы, с вздувшимися на шее и на длинных руках темными жилами, Панченко вначале держался обособленно. Но молчание его не было похоже на признак нелюдимого характера, – Виктору Дмитриевичу угадывалось в нем что-то страдальческое. При ходьбе рослый Панченко горбился. Наклоненная голова и подавшиеся вперед мускулистые плечи создавали впечатление, что он несет на себе невидимый, давящий ему на шею непомерный груз.
Приглядываясь к своему соседу, Виктор Дмитриевич поражался несоответствию его жесткого, грубого лица с детски наивным выражением голубых глаз.
Как-то вечером, не в состоянии больше справиться со своим молчанием, Панченко, лежа в постели и закинув руки под голову, разговорился.
