– Виктор, Виктор… Вы не знаете, сколько возлагалось на него надежд, и как он талантлив!
– Я могу рассчитывать на вашу помощь? – спросил Мещеряков.
– Да, да! – Вадим вдруг рассмеялся со своей обычной жизнерадостностью: – Честное слово, не представлял даже, чтобы врачи занимались такими делами. Это же здорово! – Он заговорил с Мещеряковым так, будто они знакомы давным-давно. – Товарищ Мещеряков, а он – вернется к музыке?
– По крайней мере в ближайшие год-два я не допущу.
Аносов опечалился и сказал:
– Но это жестоко. Для чего же вы тогда лечите его?
– Чтобы возвратить в жизнь. А уж потом – к музыке… если он сам вернется…
– На мою помощь можете твердо рассчитывать, – повторил Аносов, немного успокоенный последними словами врача.
«Новикову ничего нельзя говорить пока о друзьях, – решил Алексей Тихонович. – Надо, чтобы он почувствовал, как трудно самому подниматься после падения. Ничего, пусть еще потрет ушибленные колени».
Мещеряков и Аносов обменялись телефонами и условились поддерживать связь.
Вадим колебался: ехать после работы домой или на Крестовский? И все-таки направился к Асе. Пусть она даже не любит теперь Виктора. Но не может быть, чтобы ее не тревожила его судьба. Ася ведь настоящая женщина.
Прасковья Степановна радостно приняла давно не бывавшего у них Вадима и, оставив его с Асей, села за штопку. Она по-прежнему все еще считала его за своего человека в семье и не стеснялась заниматься при нем хозяйственными делами.
Улавливая какое-то непривычное для него внутреннее напряжение в веселых и ясных глазах Вадима, Ася показывала ему эскизы жилого дома для работников будущей гидроэлектростанции в Сибири и тоже напряженно смеялась:
– А сейчас там еще стоят дикие леса…
В эскизах Вадиму понравилась благородная сдержанность и простота, – не нарочитая и сухая, а та простота, что создает подлинную красоту. Он подумал, что Ася нашла в себе что-то новое и очень выросла.
Разговор, ради которого он приехал, Вадим не хотел начинать в присутствии Прасковьи Степановны. Лучше поговорить с Асей наедине. А вообще надо ли?.. Надо!.. Как хорошо было бы прийти в этот дом и снова увидеть здесь радостное оживление, Виктора с нотной бумагой в руках, веселую Асю, хлопочущую перед ужином Прасковью Степановну и яркий свет в большой комнате…
Вадим заметил, что в люстре над столом была оставлена только одна лампочка. Ему стало грустно. Он заспешил уйти. Ася вызвалась проводить его.
Дорогой он несколько раз порывался и все никак не мог заговорить о главном.
Они миновали трамвайную остановку. Он попросил Асю проводить его через мост.
Было еще так светло, что когда переходили мост, Ася обманулась. Думала – стекла отблескивают последними лучами вечерней зари, а оказалось – в квартирах уже зажгли огни. Силуэты дальних домов и прижавшихся к берегу черных барж были нечеткими, слегка стушеванными. В воздухе появилась теплая дымчатость весенних вечеров.
Ася тяготилась молчанием. Она чувствовала, что Вадим приехал неспроста. Проверяя тревожную догадку, сама пришла ему на помощь:
– Ты ничего не слышал о Викторе?
Она знала, что зимой Виктор прибегал к Вадиму ночевать, что после Вадим пытался разыскать его, но так и не нашел. Они предположили тогда: возможно, Виктор куда-нибудь уехал…
Дальше тянуть нельзя. Вот уже кончается мост, и совсем близко трамвайная остановка. Вадим, не скрывая, рассказал о своей встрече с Мещеряковым.
Долго Ася молчала. И только когда Вадим уже поднимался в вагон трамвая, спросила:
– Пытался повеситься?.. И сейчас – в психиатрической больнице?..
Теперь она поняла, почему мать вызывали в милицию, – Прасковья Степановна проговорилась об этом, но не объяснила – зачем. Было, конечно, расследование попытки к самоубийству…
И сразу, сразу же начало вперемешку вспоминаться все-все до мелочей. И хорошее и плохое. И радость и ужас. И счастливые прогулки после концерта по набережным и заложенная скрипка. И яркие афиши и пропитое пальто. И полные светлых помыслов, чистые глаза Виктора в дни напряженной работы и его опустошенные глаза, когда он вваливался домой пьяным… Ах, Виктор, Виктор, и что же ты, дурной, наделал…
В ночь перед выпиской Кошелев ни на минуту не сомкнул глаз. С утра он побрился и, не зная, куда девать себя, то принимался помогать санитаркам, то, мешая всем, толкался в курительной и в коридорах, то смотрел на дорогу от ворот к отделению.
Вдруг ему стало казаться, что за ним вообще сегодня не придут. Помрачнев, он лег на койку, отвернулся к стене лицом. Но в это время Анна Андреевна позвала его:
– Никодим Савельевич! За вами!
Долгожданное оказалось все-таки неожиданным.
От растерянности Кошелев достал зачем-то папиросу, выронил ее и, вместо того чтобы отправиться в посетительскую, принялся обнимать отбивавшуюся старшую сестру:
– Голуба вы моя… голуба, дорогая… Значит, приехали?.. Домой, домой!..
Никодим Савельевич пошел по палатам – пожимал руки, бессвязно говорил веселые, смешные и добрые слова, желая всем быстрее вылечиться. Потом попросил Анну Андреевну впустить его в ординаторскую – попрощаться с врачами.
