– Вас заставили взять, – поправил его Алексей Тихонович, на днях получивший письмо из Свердловска, от секретаря заводского партбюро.
Расхаживая взад и вперед по посетительской, Кошелев, уцепившись пальцами за воротник тяжелого серого пальто, спрашивал:
– Если вы не хотите давать мне свидания с отцом, так зачем же вы тогда писали не только мне, но даже и в партийную организацию, и настаивали на моем приезде?
– Свидание я дам, когда буду убежден, что вы – сын Никодиму Савельевичу, – спокойно ответил Алексей Тихонович.
– Глупости какие-то! – Полные щеки молодого Кошелева налились краской. – Вот вам мой паспорт. Видите? Вы видите?
Мещеряков подошел к нему и несдержанно – как всегда не мог он сдерживать себя, когда ему приходилось становиться на защиту больного, – отрывисто заговорил:
– Вижу. Все вижу! Вы сын Никодиму Савельевичу только по паспорту… Неужели вашему отцу надо было опиться и попасть в психиатрическую больницу… да, да, в сумасшедший дом!.. Неужели надо было вмешаться партийной организации, чтобы только тогда вы подумали об отце?
Кошелев промолчал, впервые ничего не возразив врачу.
– Вы, кажется, чуть старше меня. Но сейчас я имею право разговаривать с вами так, и заставлю вас слушать… и не только слушать, но и делать что будет надо, – не снижая тона, продолжал Мещеряков. – Если бы вы даже и не приехали, мы бы не дали погибнуть вашему отцу. Но, уверяю, мы бы нашли и средство, чтобы заставить вас ответить за свое бессердечное отношение… В полстраницы, одно сухое письмо за целый год! Отец наклеил это письмо в углу, где раньше вешали иконы… Я сам видел это письмо. Квитанциями почтовых переводов здесь нельзя оправдаться… Эх, вы! И как вы могли забыть отца… он же такой хороший у вас старик…
И на этот раз Кошелев промолчал. После долгой паузы, расстроенный и пристыженный, он спросил:
– Что же я должен сделать?
– Принять на себя всю ответственность за отца, за его жизнь.
– На Урал ко мне отец не поедет. Однажды я уже пробовал звать его. Он родился в Ленинграде, здесь прошла вся его жизнь, здесь похоронена мать… Может быть, доктор, вы все-таки дадите мне сейчас свидание?
– Нет, – сухо отказал Мещеряков. – Вот когда вы решите, что делать с отцом, тогда получите и свидание. Запомните только, что вашему отцу нужна семья. Это – главное… Послезавтра буду ожидать вас. И очень прошу – прийти вместе с женой… А сейчас, простите, мне нужно на обход…
Сын Кошелева вместе с женой еще несколько раз приезжал к Мещерякову, прежде чем Алексей Тихонович разрешил ему встретиться с отцом.
На первом свидании на старика было больно смотреть.
– Глебушка, опозорил я тебя… ты меня прости, – беспомощно всхлипывал старик, пряча лицо в большие, темные ладони. – Прости меня, старого. Чем мне одному снова быть, лучше я на всю жизнь в больнице останусь…
Невестка старалась поднять его лицо и виновато просила:
– Папа, ну не плачьте, не плачьте. Доктор договорился, что вас возьмут на судоремонтный, по специальности. Мы теперь все вместе будем.
– Это правда, Глебушка?
– Правда, правда, папа, – подтвердил сын. – До конца отпуска я пробуду в Ленинграде, а потом поеду к себе на завод, начну хлопотать о переводе, перешлю вещи, попробую что-нибудь сделать с обменом квартиры. А Ирина с детьми останется здесь. Из больницы мы тебя заберем. Ничего, поместимся все пока в твоей комнате. Ты же не против?
– Глебушка, а как же с завода отпустят тебя? – усомнился Кошелев, держа за руку невестку, показывавшую старику фотографии внуков. Произносить имя сына, видно, доставляло ему большую радость, и он произносил его часто и как-то певуче, заглядывая при этом сыну в лицо.
– Доктор, Алексей Тихонович написал ходатайство от больницы о моем переводе, – ответил сын. – Он позвонил в Москву и на завод.
Кошелев посмотрел вокруг, и вдруг засмеялся, уже без слез:
– Глянь, Глебушка, весна-то на дворе… весна!
Из разговора с Новиковым узнав об Аносове, Алексей Тихонович отправился к нему.
Вадим встретил Мещерякова в своем маленьком кабинете заведующего учебной частью, служившем ему одновременно и классом, в котором он сам давал уроки. Все украшение кабинета составляли только портрет Глинки и букетик весенних цветов в вазе на нотной этажерке. За окном был виден просторный двор, где бегали и играли дети. Из соседнего класса, чуть приглушенно, слышались звуки рояля.
«Этот человек должен быть хорошим другом», – подумал Мещеряков. Аносов расположил его тем, что внимательно, с тревогой в глазах, выслушал историю Новикова.
Сразу же он спросил:
– Когда можно приехать к нему?
– Пока вам не надо приезжать. – Алексей Тихонович задумался и добавил, не давая возможности Аносову перебить его новыми вопросами: – Он пытался повеситься…
«А не выгони я тогда его утром от себя, сделай что-то решительное – возможно, этого и не случилось бы», – мелькнула у Вадима горькая мысль.
– Сейчас все в порядке, – успокоительно проговорил Мещеряков. – Мы сообщим, когда вам стоит приехать. Может быть, потребуется еще и ваша помощь.
