Бессознательно испытывая к Леле полное доверие, Виктор Дмитриевич после встреч с ней всегда думал о том, что надо не только вылечиться, но и очистить душу от нанесенной за последние годы грязи. Пьянство – грязь жизни, оно убивает вое человеческое. А сейчас ему хотелось человеческой, большой жизни.
Искренность Новикова все сильнее располагала Лелю к нему. Он вызывал в ней уже не только сострадание, но и горячее сочувствие. Как-то она рассказала ему все о себе.
Расстегивая пальто – на солнце было уже совсем тепло, – она засмеялась:
– Ну вот мы и знаем все друг о друге… значит, мы друзья. Друзья?..
Леля была профоргом приемного покоя и после побега Панченко потребовала у главного врача взять на работу новых санитарок. Четыре ставки не были использованы.
– Вы ошибаетесь, – приглушая басовитый голос, ответил ей Телицын. – Эти ставки выделены в мое распоряжение.
Спокойно, но категорически Леля заставила Телицына отступить.
– Я справлялась. Ставки выделены для приемного покоя. А по вашему приказанию на эти должности, как совместители, зачислены: ваша секретарша – санитаркой, начальник технической части – санитаром, ваша домработница – санитаркой, а неизвестный мне мужчина, которого в больнице видят только около кассы, – медбратом. Он, кажется, получает деньги для Юдина.
Телицын не знал, как вести себя с этой зубастой сестрой. Против людей вспыльчивых, горячих у него был надежный щит – невозмутимое, спокойствие. Но эта сестра говорила так же невозмутимо спокойно, как и он сам. Самое выгодное – помолчать. Молчание тоже было его оружием. Он умел молчать внушительно, с самым серьезным, задумчивым видом.
Но Леля так выразительно взглянула на него, требуя безотлагательного ответа, что Телицын вынужден был заговорить:
– Я разберусь… А вот скажите вы мне другое. До меня дошли слухи…
Вся подобравшись, Леля сильнее вдавила локти в ручки кресла. Тем особым женским чутьем, в котором решающую роль играет сердце, а не рассудок, она угадала, о чем будет речь.
– До меня дошли слухи… м-м-м… – Телицын в затруднении пожевал губами. – Словом, что за вами там приударяет больной Новиков… Его выпишу, а вас – уволю…
До сих пор Леля не задумывалась, как она относится к Новикову. Она сочувствовала, сострадала, хотела ему добра, – уж такое было у нее сердце. Но относилась к Виктору Дмитриевичу только как к больному.
«А он?» – честно спросила сейчас себя Леля, и призналась вслух, что не замечала со стороны Новикова никакой назойливости. Задорно посмеиваясь, она заявила:
– Он – психически здоровый человек. И уж если… так вы могли отдавать хоть сто приказов. Но я бы не разлюбила по приказу… даже если бы понадобилось уйти из больницы, хотя у меня и нет другого угла.
Говоря так, Леля и сама не чувствовала, сколько нерастраченной любви звучало и открывалось в ее словах.
Телицын тягуче продолжал выговаривать ей. А она вдруг начала думать о Новикове так, как ни разу не думала раньше. Она никогда с женским вниманием не присматривалась к Виктору Дмитриевичу, а теперь живо восстановила перед собою его лицо. Пышные, но прямые волосы. Большой, даже некрасиво выпуклый лоб, с крутыми надбровными дугами. Резко загнувшиеся в углах темные губы, чистые, очень честные глаза, – да, да, очень хорошие глаза. Нельзя не верить им, даже если смотрит ими сейчас и опустившийся человек. Человек с такими глазами еще может стать настоящим человеком…
Приняв задумчивость Лели за испуг, Телицын отпустил ее и успокоился: «Теперь не будет поднимать крик».
Алексей Тихонович все-таки настоял, чтобы Новикову опять разрешили свободный выход из отделения, и тот по-прежнему продолжал работать и обучаться в технической части. Виктору Дмитриевичу казалось, что с этой свободы – хотя бы только в пределах больницы– и начинается его новая жизнь, полная заманчивых надежд. И эти надежды почему-то ширились и крепли после каждой встречи с Лелей.
Телицын ошибся, полагая, что Леля успокоится. Видя, что главный врач ничего не предпринимает по ее требованию, она поехала в Обком союза медицинских работников. Оттуда начались звонки. Избегая расследования, Телицын отказался от предоставленных ставок, сказав, что больница обойдется своими силами, – надо экономить государственные деньги. А в больнице он с возмущением объяснил, что дополнительные четыре ставки не хотят больше выделять. Надежде Антоновне он позволил вместо платы за совместительство выписывать каждый месяц сверхурочные – за печатание в рабочее время документов.
История со ставками нарушила покой Телицына, и он был не рад ни солнцу, проглядывавшему теперь все чаще, ни весенним дням.
В дождливый по-весеннему день приехал из Свердловска сын Кошелева, солидный, представительный мужчина. С Мещеряковым он держал себя обиженно. Но как он ни настаивал и ни требовал, грозя пойти в Горздравотдел, написать в Москву, пожаловаться министру, Алексей Тихонович так и не дал ему свидания с отцом.
– Не понимаю! – возмущался сын Кошелева, держа в руках велюровую шляпу, с которой падали на пол капельки воды. – Я специально взял отпуск…
