Наступило удивительное и страшное удушье, одышка, пульс до ста двадцати. Потом – сонное состояние, головная боль. Так длилось до самого ужина.
Сильное физическое и нравственное впечатление от испытанного действовало подавляюще. Остался неисчезающий страх. И это пришлось претерпеть от тридцати граммов? Чтобы еще когда-нибудь взять в рот водку? Но водку предстояло брать в рот еще много дней, до самого окончания курса…
В следующий раз, как только Мещеряков вошел в палату, держа в руках широкогорлую мензурку, похожую на маленькую стопку с налитой водкой, Виктор Дмитриевич весь напрягся. Опять пить?.. Врач подал ему мензурку. Он отпил глоток и тотчас же сплюнул:
– Не могу.
– Пейте.
– Не могу.
– Заставите в рот вам вливать?.. Анна Андреевна!..
Закрыв глаза, Виктор Дмитриевич прервал дыхание, через силу выпил – как яд… И опять – мучения, страх, боль.
Придя в себя, он заявил врачу:
– Я и так пить не буду, без этого лечения… Или давайте один порошок, без водки… Не могу, не могу!
– Отказываетесь от лечения?
– Да… Я не в силах вынести его…
Воскресенья Виктор Дмитриевич не любил. Бесконечный день. До самого вечера идут и идут на свидания родственники и друзья больных. От чужой радости горче казалось собственное одиночество.
Он не нуждался в подарках, больничного питания ему хватало. Без конфет и апельсинов прожить можно. Но трудно прожить без близкого человека. Он испытывал заботу о себе многих людей, но все-таки эти люди – при всей их доброте и сердечности – были для него конечно же чужими людьми, вошедшими в его жизнь уже только после того, как он попал в больницу.
Забравшись на диван, Виктор Дмитриевич в это воскресенье читал, откладывал книгу, задумывался, снова пытался читать, смотрел в окно. Там – серая, вязкая пустота нудного, туманного дня.
Чувство одиночества, подкрадывавшееся каждое воскресенье, сегодня усиливалось еще тем, что Леля не приходила больше в отделение, а без нее – все казалось пустым и скучным. Мучила еще и мысль, что нехорошо было отказываться от лечения. Алексей Тихонович хочет помочь, делает все, а он сам же губит свое будущее, о котором столько думается. Может быть, попросить врача продолжить курс? Но от этого шага удерживали страхи перед новыми мучениями и самолюбие.
Занятый этими мыслями, он не обращал внимания на окружающее. Все проходило мимо внимания. Он даже не воспринял сразу, что это относится именно к нему, когда Анна Андреевна открыла дверь из посетительской комнаты и крикнула:
– Новиков, Виктор Дмитриевич! На свидание!
Он продолжал сидеть. Непонимающе взглянул на старшую сестру. Анна Андреевна подбежала, потянула его за руку:
– Идемте, идемте. К вам гости…
Все еще не веря, он вышел вслед за ней в посетительскую и увидел Веру Георгиевну и старого профессора Силантьева. Остановился, зачем-то раскрыл и снова запахнул халат. Пальцы мелко-мелко дрожали.
Гости первыми шагнули навстречу ему. Тогда и он бросился вперед, схватил руку Веры Георгиевны. Долго и молча жал ее. Слова путались.
Тронув его за плечо, Силантьев отвернулся:
– Ну не надо, Виктор Дмитриевич… Давайте сядем.
Они все сели. Силантьев передал пакет:
– Масло, печенье, конфеты, папиросы… Вы скажите, что надо, не стесняйтесь…
Открывая и закрывая замочек сумочки, Вера Георгиевна присматривалась к Виктору Дмитриевичу. Взволнованный, с нескрываемой радостью на лице, он был сейчас почти такой же, каким она знала его в хорошие годы.
Оправившись от волнения, Силантьев пожал Виктору Дмитриевичу руку и улыбнулся, глядя в его повлажневшие глаза:
– Не надо так… Друзья – с вами… Я верю, что мы еще услышим вас в концертах…
После свидания Виктор Дмитриевич попросил Мещерякова продолжать лечение.
Каждый раз, перед тем как дать водку, Алексей Тихонович спрашивал:
– Не отказываетесь?
С тоской думая о предстоящих мучениях, Виктор Дмитриевич все-таки отвечал:
– Нет… надо продолжать…
Как обычно, в восемь часов утра, дежурная сестра принесла порошок тиурама. Предстоял четырнадцатый – предпоследний – прием водки.
Приняв через несколько часов водку, Виктор Дмитриевич минут десять чувствовал себя нормально. Мещеряков следил за его пульсом. Пульс равномерный, хорошего наполнения и напряжения.
На восьмой минуте Беликова отметила, что у больного началась все время усиливающаяся тяжелая вегетативная сосудистая реакция.
Кровь обильно приливала к лицу. Виктор Дмитриевич поднял глаза. По стене – черные полосы. Наверно от оконных переплетов. На улице – солнце. Как душно и жарко!.. В конце жаркого летнего дня, когда солнце уже скатывается к крыше Мраморного дворца, на асфальтовой дороге между Марсовым полем и Лебяжьей канавкой тоже ложатся параллельные, через равные промежутки, черные узкие полосы – тени от деревьев. Соединить эти полосы по пять вместе – и получится нотный стан.
