Окрыленная успехом, я решила его развить. Мне хотелось все, все объяснить этим женщинам, чтобы они поняли, какое хорошее дело делают. «Понимаете, — сказала я, — во многих странах люди плохо живут. Или война локальная, или просто есть нечего. Вот в Сомали, например, вы, наверно, видели по телевизору — дети голодают. И эти деньги могут им помочь!». Устиновна в это время уже успела взять ручку и, неловко держа ее заскорузлыми пальцами, старательно рисовала в ведомости подпись. Фирсиха следила за процессом рисования, ожидая своей очереди.
Реакция на мои слова была неожиданная. Обе женщины, подняв головы, уставились на нас почти с ненавистью. Синяя «гелевая» ручка упала на ведомость, покатилась в грязь, в сырой подтаявший снежок. Нина растерянно опустила сумку, подхватила ведомость. Подняв дрожащие пальцы к косо повязанному платку, к выбивающимся из-под него прядям, устремив глаза к серенькому промозглому небу, к сырым веткам и телеграфным проводам, Устиновна закричала, запричитала звонким дребезжащим, захлебывающимся в плаче голосом: «А нам-то кто помогал?! Нам неуж помог кто когда, а?! Вон в тоем лесе в яме сидели, почитай, усе лето! В тоем лесе! В сорок третьем годе, покамесь наши не пришли!». Она повернулась в сторону леса, простиравшегося за деревней: «Батьку застрелили, матку повесили, а я в лесе пряталася, боялася, сидела тама, дрожми-дрожала! Ой, да, може, и прибрали бы мене, ладнее было бы!»
И вдруг эта кособокая маленькая Устиновна начала громко, с завываниями, петь: «Ой, да почто ж вы оставили мене, батюшка с матушкой, не забрали с собой, погубили вас вороги лютые! Горе-то мое горькое, не прощеное! И никто-то никогда не пожалел, не помог мене, сироте бессчастной, брошенной! Одинокая осталася навеки, горюшка одинокая! На всю-то жизню одна-одинешенька! И не к кому приклонитеся мене головушкой, одна в свету сиротиночка! И улица-то мене неширокая, и хатка-то мене невысокая! И кушать-то мене тока лебедушку-крапивушку, ой, да еще шкурочки-очисточки! И никому-то я не нужная-нелюбимая, во всем свету белом одинокая!».
Тут она задохнулась, дыхания ей не хватило, и она замолкла. Но уже подключилась Фирсиха: «А мы что, не голодали? Из крапивы щи варили! И кто ж нам-то помог когда?! Мужика моего в сорок шестом годе в тюрьме до смерти забили, только поженилися мы! Усе тама у поле картошку копали — не один ен был! А забрали яго одного только! Ну, копал ен тама, да, може, и виновен был, поле-то колхозное, однако не забивать же ж яго? Целый с фронта пришел, не чаял притить, а тута, дома, гляди-кось, в тюрьме забили!». Она стояла большая, на голову выше Устиновны, в старом ватнике, в клетчатом, завязанном под подбородком платке и страстно размахивала руками, заходясь в крике. Голос был зычный, и когда начала голосить, он был слышен на всю деревню. «Ой, да на кого ж ты мене покинул, родименький?! И кому же мене теперя жалитися, бедной, плакатися?! Ой, да не нужна никому теперя я, вдовица сирая, бессчастная! Ой, да хотя копеечку, хотя хлебушка негде узяти мене! Ой, да начальнички работать гонють, а кушать ничого нетути! Ой, да у поле с зари до зари, не разогнутися! Ой, да не поможеть никто мене и спросить-то за что-почто не с кого!»
Мы с Ниной стояли остолбеневши. Прошел домой, отвернул от нас голову мудрый Алексей Иванович — другой дорогой пошел, кружной, чтоб мимо нас не идти. Приближался промозглый весенний вечер. И мы все стояли на сыром пригорке, на черной грязи с клочками серого тающего снега. Никого не было вокруг: только деревья и мы четверо. Деревья простирали сырые ветки, то ли прощая, то ли обвиняя, и мы с Ниной не смели уйти. И голосили на всю деревню поочередно, сменяя друг друга, две старухи, каждая о своем, об общем, о нашем. А-а-а-а-а-а! Ой да и спросить за что-почто не с кого! А-а-а-а-а-а!
Когда я училась в докторантуре МПГУ (конец девяностых), стипендию нам платили через сберкассу. Это была маленькая сберкасса недалеко от университета. Обычно я шла туда в глубокой задумчивости: размышляла о недостаточности материальных средств (это было насущное) или же о проблемах пастернаковской ранней прозы (тоже насущное — тема диссертации.) Поэтому, погруженная в свои печальные или умные мысли, я долго не замечала, что рядом с дверью в сберкассу расположена такая же дверь — в ювелирную мастерскую.
Но однажды я перепутала двери.