Сделав шаг в помещение, я увидела маленькую (человека три-четыре) очередь, однако не было вытянутого зала и окошек за стеклянной витриной. Помещение было небольшое, с одной стойкой, и непривычное. «Ремонт, что ли, в сберкассе? Из-за ремонта перегородили?» — это первое, что пришло в голову. Я остановилась у порога и внимательно оглядела комнату. Маленькая очередь повернулась на стук двери и теперь настороженно смотрела на меня — застывшую неподвижно при входе и внимательно оглядывающую помещение. Это были хорошо одетые люди, более обеспеченные, чем я. Не особо удивившись: разные люди в сберкассу ходят, да и мебель могли за месяц переставить — я громко спросила
— Где здесь можно получить деньги?
Маленькая очередь дрогнула. Мужчина за стойкой поднял на меня настороженный взгляд и резко опустил руку куда-то под стойку. Эта настороженность тут же отразилась в других лицах. Увидев особое выражение в глазах людей, я начала что-то понимать и повторила вопрос более конкретно и, главное, со значительно меньшим апломбом:
— Не подскажете, где теперь выдают деньги?
Никогда не забуду, как мгновенно изменилось выражение лиц — какое облегчение и радость отразились в фигурах собравшихся. Мужчина за стойкой сел ровнее, обе руки теперь лежали на столе.
— Вы, наверно, в сберкассу? — спросил он.
И услышав мой положительный ответ, все стали хором и даже весело объяснять мне про дверь рядом.
— А это ювелирная мастерская, — говорили они, — это ювелирная мастерская!
В том году Вере Павловне исполнилось пятьдесят лет. Родственники, друзья звали ее Верочкой. Возможно, потому что что у нее не было семьи. Почему-то (говорят обычно: «так сложилось») Вера Павловна к пятидесяти годам не была обременена семьей. Ее мама утверждала, что это хорошо — так легче жить. Сама Верочка старалась на этой теме не зацикливаться: ну, сложилось и сложилось, зато работа хорошая.
Вера Павловна преподавала в институте и работу свою любила. Зарплата, правда, в последние годы не радовала. Впрочем, Верочка была почти согласна с тезисом «за такую интересную работу мы должны еще и сами приплачивать». Как раз в том самом 1998 году она получила двухгодичный творческий отпуск для работы над докторской диссертацией. Жить стало еще интереснее, но материально труднее.
И вот тут-то мы приблизились к завязке нашей истории. В начале июля подруга, преподавательница английского языка, предложила Верочке сдать на месяц квартиру иностранцу. Этот американец, пастор протестантской церкви, приехал в город по своим пасторским делам на месяц-полтора. Ему посоветовали снять однокомнатную квартиру в центре — так получится дешевле и удобнее, чем в гостинице, сказал ему кто-то. И он попросил Верочкину подругу помочь найти квартиру.
«Ну а я как же?! Где я-то буду этот месяц жить?», — удивилась Вера Павловна. — «Поживешь у мамы! Или еще лучше: съездишь с мамой на дачу, отдохнете там», — сказала знающая Верочкины обстоятельства подруга. — Зато сколько денег получишь фактически ни за что. Сто пятьдесят долларов! Это больше, чем твоя зарплата месячная! Еще одна зарплата — представляешь?!». И Верочка согласилась.
Лето подходило к середине, начинался июль. Мама с восторгом восприняла предложение пожить месяц на даче. И даже предпочла не вникать в вопрос о сдаче Верочкиной квартиры на месяц; при других обстоятельствах она бы такой поступок не одобрила, а тут просто как бы не заметила — согласилась сразу. Дача была предметом раздоров, источником семейных неприятностей, Верочкиной головной болью. Эту дачу — деревянный домик из двух маленьких комнат в дачном кооперативе «Подснежник» — мама очень любила, а Верочка — нет. Добираться туда надо было на двух автобусах, а потом еще километра три-четыре идти вначале мимо озера, через железнодорожные пути, а затем вверх по узкой вихляющейся между корнями и стволами тропинке, по заросшему лесистому холму. Верочка боялась маму одну на дачу отпускать — семьдесят восемь лет все-таки!. Приходилось с ней ездить хотя бы два-три раза в неделю. Жить на даче Вера не хотела — не было там ничего. То есть имелось электричество и вода для поливки. Еще там было несколько грядок с морковкой, свеклой, огурцами, за которыми Софья Антоновна, мама Верочки, любовно ухаживала: пропалывала, поливала. Софья Антоновна всю жизнь проработала в библиотеке, «в очень вредной книжной пыли», и, выйдя на пенсию, по контрасту полюбила быть на природе, возиться с растениями. А Вере Павловне книжная пыль еще не надоела, она не любила полоть и поливать. В общем, месячное пребывание на даче ничего хорошего не сулило, но все равно маму пришлось бы часто вывозить, так что одно к одному.