Я знала близко три печки. Нет, три с половиной. Половина печки — это та плита, что была у нас в общей кухне на Ленинской. Ее топили редко. Обычно и мы, и соседка по коммуналке Анастасия Артемовна готовили на керосинках и керогазах. Но изредка растапливали плиту. Дрова лежали в крохотной кладовке при кухне, рядом с керосином для керогазов. А плита была именно плита: в форме стола, не для обогрева, а для готовки. Когда топили, всегда много готовили, пекли. Воспринималось всеми как праздник. Мама, тетя Маня, Артемовна (так она просила себя называть) крутились около печки радостные: плита — это вам не керогаз… Поверхность плиты была большая и все на ней помещалось. Но это была не полная печка, да и топили ее редко: раза три-четыре в год.
Первая моя настоящая печка была у бабушки. Голландка обогревала крошечный бабушкин домик. Бабушка топила ее зимой каждый день, а в морозы даже два раза в день: бабушка любила тепло. Мою раскладушку она всегда ставила «у печечки»; — это было высшее проявление любви. Хотя, с другой стороны, больше и негде было поставить. Топила бабушка всегда исключительно дровами, причем старалась купить березовые, очень заботилась об их своевременной покупке. Машину дров привозили летом… Внутри печки полыхал огонь, в печурке хранилась мука (бабушка предпочитала держать ее в тепле), на загнетке варился обед, а в духовке бабушка часто пекла плюшки, ватрушки или пироги. Кот, щурясь, лежал на железном листе рядом с подготовленными дровами, бабушка, громыхая, снимала или добавляла железные круги в зависимости от того, какая температура требовалась для блюда.
Вторая печка в моей жизни связана с работой в сельской школе. Мы с Ниной, учительницей математики, жили у Евдокии Никитичны, потомицы репрессированных кулаков, вернувшейся в родную деревню после войны нелегально. Родители и сестры остались в Сибири на кладбище. Положение Евдокии Никитичны легализовалось, когда вышла замуж за Николая Федоровича, нашего хозяина, Ходю, как его звали односельчане. Дом они построили прочный, сельский: одна большая комната и средних размеров кухня. Хозяева спали на печке, уступив нам с Ниной кровати в комнате. Зимой за печкой в специально сделанной Ходей загородке жили теленок и куры. Уютно было на кухне и пахло жизнью. Полной, природной жизнью. Жизнь вращалась вокруг печки — тоже большой, русской, с лежанкой, с огромными ухватами и котелками, со скамьей рядом и столом чуть подале.
Но самая чудесная печка была моя собственная. Она появилась у меня в 1976-ом году вместе с комнатой в общежитии Борисоглебского пединститута. В деревянном одноэтажэном общежитии имелось центральное отопление, но зимой оно плохо обогревало, и в воскресенье я часто топила печку. На этот раз углем. Уголь мне выписал проректор по хозчасти Леонид Иванович. Я хранила его в сарае во дворе общежития, он был крупный и требовал колки: я его колола сама молотком, складывая в ведро. Лицо покрывалось угольной пылью, как у шахтера, но на печке можно было нагреть воду и вымыться — тоже радость, горячей воды у нас в общежитии не было. Растапливать печку мне помогала вначале Марфа Ивановна, бывшая комендант этого общежития (оно когда-то было студенческим), в ту пору уже пенсионерка, а потом я научилась растапливать сама. Я готовила чаще всего в духовке печеную картошку, а на плите гречневую кашу. Ну, и другое, если бывало. Это ведь происходило во времена дефицита. Иногда (и довольно часто) пекла что-нибудь в духовке. Печка создавала в комнате не только тепло, но и уют. После защиты мне дали в том же общежитии двухкомнатную квартиру, тоже с печкой, и эти печки слились в моей памяти, так как были похожи.
Как хорошо сказал Бродский: они согревают меня еще и сегодня.
В тот давний год, в начале шестидесятых эта улица, задуманная как бульвар, еще отстраивалась, деревья лишь недавно высадили. Они ровными рядами качались на тонких ножках. Две девочки лет пятнадцати в демесизонных пальтишках — одна в коричневом, перешитом мамой из пальто отца, вторая в клетчатом, купленном в магазине для подростков, шли по еще не отстроенной улице
— А красиво будет, когда деревья вырастут большими, — сказала одна.
— Да. Только это не скоро. Мы уже старыми будет.
— Угу. Нам будет лет сорок. И представляешь, я приду к тебе, а у тебя дети… Ну, и внуки, там. Много, в общем. И ты стираешь: корыто с водой, руки у тебя все в пене. Кошмар! Тетка такая старая, забыла уже когда книжку в руках держала, вечно они в мыльной пене — куда с такой оравой, не настираешься…
Девочки начинают бурно хохотать, даже останавливаются от смеха.
— А ты? Ты толстая и пыхтишь, когда шнурки завязываешь…
— Ой, не могу…
Они хохочут, согнувшись, держась за животы. Им будет по сорок лет! Вот умора!
<…> Две очень пожилые тетки идут по той же улице. Деревья большие и красивые. Тетки обе в китайских пуховиках, одна худая и сутулая, другая толстая и пыхтит.
— Вот интересно: а почему мы тогда сказали «сорок», а не «семьдесят»? — задумчиво спрашивает одна.