— Старый осел, — с глухим раздражением буркнул Сашка. — Завел людоедские порядки, он оставит о себе мрачную память. Ничего, это легкая капитуляция. А ты уж, наверняка подумал — все, нам крышка, тюрьма обеспечена, ха-ха! В такие моменты может показаться — вокруг отчуждение, разобщенность, вот-вот наступит конец света. Чепуха! Это единичный случай. Конец света наступит, когда все люди перестанут понимать друг друга. А такое вряд ли случится.
Через час шатаний по берегу (в настроении средней паршивости) набрели на лощину, в которой расположился цыганский табор. К нам подбежал сорванец и с неслыханной наглостью стал хватать за руки, виснуть:
— Дай деньги! Дай деньги!
За сорванцом возник волосатый амбал и заулыбался, сверкая двумя рядами золотых зубов (и это нищие!). Подошли цыганки, заговорили таинственными словами, подвели к костру — ярко полыхавшему валежнику и… выудили у нас, развесивших уши, оставшиеся деньги, да еще блокнот и ручку; правда, как компенсацию, нагадали «счастливую дорогу». Понятно, мы споткнулись на ровном месте. Вопреки Сашкиным прогнозам; похоже, конец света все-таки приближался.
К полуночи очутились в порту; встретили пару развязных полуночниц — виляя крутыми бедрами, они крутились перед нами, называли «грандиозными, обалденными парнишками», куда-то тянули, говорили, что они «глубокие девственницы, честные девушки» и смеялись квакающим смехом. Я был не прочь провести с ними время, но пуританин Сашка оттащил меня в сторону…
Потом подвернулся из ряда вон выходящий случай; мы столкнулись с матросом (в темноте разглядели только тельняшку) — он колобродил по пирсу и хрипловато напевал в стиле Утесова.
— Ребята, курево есть? — обратился к нам матрос (для полной точности — Тельняшка, ведь мы общались вслепую). — Чертов городишко. Десять мужиков остановил, все некурящие.
Мы достали сигареты, закурили, разговорились. Тельняшка сообщил, что он с буксира «Альфа», который через полчаса пойдет в Вилково, поселок в устье Дуная.
— Хотите, подбросим, — запросто, как глоток воды, неслась скороговорка Тельняшки. — Спрячу вас в машинном отделении, но чтоб носа не показывали. Наш кэп мужик строгий.
Это был неимоверный подарок, вспышка в темноте яркого света — мы попали в число везучих. Настроение сразу подскочило за сотню процентов, о конце света не могло быть и речи.
Матросом оказался парень нашего возраста. По пути к буксиру он рассказал, что служил на крейсере.
— …Раз на крейсер прихилял женский ансамбль. Ну, чтоб попеть нам. А командир не усек, что они уже вошли по трапу и по громкоговорящей связи предупредил: «Пока эти б…и на судне, чтоб ни одного матерного слова». Ну, а артистки услыхали. Развернулись и покинул крейсер. Матросы тихо присели.
Через полчаса мы уже были на «Альфе», дремали около грохочущего двигателя, и я, как всегда в минуты расслабления, перенесся к Своей Девушке — она так соскучилась по мне, что громко плакала — это и понятно, до сих пор, как я уже сказал, мы не расставались даже на пару часов, и вдруг — уже почти неделю. В какой-то момент я представил безумную картину: мы с Сашкой тонем на «Альфе» и исчезаем в пучине навсегда (вот садист! чтобы Моя Девушка печалилась и страдала всю оставшуюся жизнь!). Но потом все-таки сжалился над Своей Возлюбленной, да и над самим собой и всплыл на поверхность.
Раза два к нам за куревом заглядывал Боб (Борис Злотник — так звали матроса) и нам, полусонным, рассказывал очередную матросскую байку. Под утро механик, угрюмый толстяк в татуировках, сбавил обороты двигателя, за бортом послышался шум от лопастей, разрезающих воду, наш дредноут развернулся и ударился кранцами о причал.
Остаток ночи мы провели в шалаше неизвестного происхождения, на потрескавшемся илистом берегу, среди чаек. В полудреме сквозь остов шалаша я видел, как по реке шли наши и румынские самоходки. Сашка крепко спал и, судя по избытку радостных гримас, во сне разговаривал с дурехой Натальей.
Вилково оказалось поселком, стоящим на иле, где вместо улиц пролегали каналы. Точно в половодье, меж домов сновали лодки; мужчины шли на узких килевых, отталкиваясь шестами о дно — спешили на работу, женщины на весельных лодках везли фрукты на базар, ребята на плоскодонках катили в школу — мы попали в Венецию с упрощенной архитектурой.
Ил являлся плодородной почвой, и Вилково прямо-таки утопало в зелени; палисадники ломились от цветников, в садах виднелось такое множество фруктов, что пестрело в глазах. И воздух, несмотря на раннее утро, был горячим и вязким — какая-то сладкая, липкая влага, в которой шумно носились отяжелевшие пчелы; некоторые от своей тяжелой ноши не долетали до улья и падали в воду.
Сделав по паре набросков, мы двинули по тропам вдоль каналов и канав с быстрыми струями; миновали несколько домов и очутились на базаре, где нам сразу предложили разгружать машины с виноградом. Недостатка в грузчиках не было, но нас все же окликнули:
— Ребята, не желаете потаскать ящички, подзаработать?
