На трамвае докатили до Аркадии, где в домах и в одежде прохожих были перемешаны все стили (некоторые имели шутовской вид), и вообще эта часть Одессы вырисовывала живописную картину, особенно рынок — своей разноцветной громкоголосой толпой и грудами всевозможного товара: от легкой мебели и всяких кофточек и тапочек до баклажанов и перца. У рынка неожиданно столкнулись с моим московским знакомым Анатолием Лупенко, студентом института кинематографии. Оказалось, он проходил практику на Одесской киностудии и снимал рыбацкую хибару — обшарпанное, разъеденное временем строение у моря.
Анатолий встретил нас радушно (успел одичать в Аркадии) — угостил воблой и жареными каштанам.
— Работаю помрежем на фильме, — объявил одичавший москвич. — А вы, значит, сознательно обрекли себя на страдания… Ловите удачу… Могу впихнуть в массовку по трояку в день, приблизительно.
Это был значительный благородный поступок с его стороны! О таком везение можно было только мечтать, у нас появился шанс почувствовать себя отдыхающими, да еще заработать и обессмертить себя, остаться в веках — похоже, цепь приключений вела нас к вершинам успеха.
С безграничной щедростью Анатолий устроил нас на съемки фильма и выделил в своей хибаре одну кровать на двоих, одно одеяло и одно вафельное полотенце (себе оставил махровое, заявив, что является «утонченным эстетом»). Теперь по утрам мы просыпались от писка чаек и по холодной гальке бежали в море. После заплывов готовили завтрак на керосинке, потом спешили на съемочную площадку, где изображали какую-то суматошную группу.
Фильм назывался «Два Федора» — позднее он с успехом шел по стране. Перед тем, как идти на просмотр в Дом кино, я обзвонил всех знакомых, с надеждой в некоторой степени прославиться, прогреметь по столице, но внезапно обнаружил — наш с Сашкой эпизод вырезали, и разумеется, знакомые обозвали меня «трепачом». К счастью, вскоре в Москву приехали актеры, с которыми мы познакомились на съемках — они-то знали истину и рассказали, как все было.
По вечерам мы бродили по шумным многолюдным одесским улицам, а перед сном пили с Анатолием дешевое вино, радовались теплой южной ночи и вели бесконечные разговоры — короче, жили по-пиратски, беспечно, разгульно. Иногда в хибару заглядывал старик дядя Коля — смотритель причала, пузатый фронтовик с деревянной ногой, невероятный курильщик (у него было две трубки: одна — кальян с сосудом, как саксофон, вторая — с чубуком-чертом). Дядя Коля не стеснялся своего корсарского облика — наоборот, гордился им, и при случае раздевался и демонстрировал объемный живот, культю и тьму татуировок. Как колоритного типажа дядю Колю снимали во многих фильмах, об этом «прославленный артист» сообщал нам каждый раз, когда наведывался в хибару, и рассказывал также о «незабываемых» встречах с известными актерами. Широкая натура, он сразу внес новшество в наш клан:
— Тесновато, и душно сидеть здесь, в хибаре. Пошли-ка на воздух.
Мы располагались в саду, под деревьями и дядя Коля весомо сообщал:
— Вон под тем каштаном пил с Андреевым… а под этой вишней с Пуговкиным…
Опьянев, я представил нас с Сашкой известными, и почти услышал голос дяди Коли: «А под этой яблоней пил с художниками…».
У дяди Коли была врожденная манера держаться с достоинством; как сказал Анатолий:
— Он самый стильный мужчина в мире — ему можно надеть кастрюлю на голову, все равно будет элегантен. И он презирает старость. Потому и выглядит молодцевато.
Но временами (видимо, под грузом житейских впечатлений) дядя Коля выглядел чересчур важным и церемонным; нашу затею — добраться до Кавказа — обозвал «легкомысленной», но в конце концов одобрил и посоветовал заглянуть в Геленджик.
— …Там самые красивые женщины, самые верные жены. Я там женился… Там катастрофическая нехватка мужского населения. Когда приходит пароход, матросов встречает толпа изголодавшихся женщин. Выбирай любую… А дальше по побережью ужасная грязь и самые страшные женщины.
Анатолий глубокомысленно отмалчивался, но однажды буркнул:
— Это все в теории, а на практике приблизительно… когда выпьешь, все кажутся красивыми, — и дальше объяснил, как к этому относиться.
Сашка только ухмылялся, а меня, после зажигательных слов дяди Коли, неудержимо потянуло в Геленджик; позднее тот поселок даже приснился во сне — из-за меня прямо дрались красотки, одна лучше другой.
Дядя Коля пил больше, чем позволяли возможности его организма — после выпивки глотал таблетки. Как-то он разоткровенничался:
— В сорок лет меня прихватило и я решил бросить пить. Сижу с дружками, они разливают, а я закрываю стакан. «И не уговаривайте», — говорю. Ну дружки и махнули на меня рукой, веселятся, обо мне забыли, будто меня и нет. И тогда я подумал — вот сейчас потеряю друзей навсегда. «Наливайте, — говорю. Черт с ними с болезнями, без друзей жизнь не жизнь»…
Пять насыщенных дней мы прожили в Одессе. В конце недели на заработанные деньги устроили прощальное застолье для Анатолия и дяди Коли, правда дядя Коля высказал недовольство тем, что мы купили слишком слабое, «женское» вино.
