— Зато шесть бутылок! — ликующим голосом возвестил Сашка.
Его драгоценные слова произвели впечатление: дядя Коля опрокинул подряд два стакана напитка, раздобрел, стал громко нахваливать «столичных художников» — какие мы там молодые, талантливые и прочее.
— Не кричи, дядь Коль, — поморщился Анатолий. — Я понимаю, приятные вещи обычно и говорят громко, а гадости тихо, но… не такие уж они талантливые, как ты думаешь. До тебя им далеко. И до меня тоже. В массовке выглядели истуканами, еле двигались, приблизительно, как на похоронах…
Поздно вечером мы расстались на волне всеобщей любви; Анатолий проводил нас в порт, где в огнях возвышалась громада теплохода «Ленсовет» и, заметив наши сияющие физиономии, скривился и буркнул:
— Не думайте, не все здесь, на юге, так хорошо, как кажется. Природные красоты обманчивы, а в городе мракобесие. Впрочем, и в Москве приблизительно то же самое. Идиотизм повсюду одерживает верх.
Его жуткие слова Сашка пропустил мимо ушей, а я подумал: «Анатолий вполне тянет на чемпиона Одессы по ворчанию»… Нам на юге нравилось абсолютно все. Ну где, когда мы еще могли так беспечно проводить время?! И почувствовать атмосферу приморской романтики?! А съемки в кино, где мы (отброшу слова Анатолия) превзошли самих себя?!
Сашка сыпанул перед трапом теплохода сен-сен, и нас, как провожающих, без заминки впустили на палубу.
Мы попали в царство зеркальных салонов, ресторанов, бассейна, но с презрением отвернулись от этих роскошеств и скромно устроились на корме, среди канатов, спасательных плотов и шезлонгов, к сожалению, уже оккупированных палубными пассажирами… В полночь теплоход вышел в море, взял курс на Ялту и на корму обрушился беспощадный пронизывающий ветер. За ночь нас сильнейшим образом продуло, и, когда в утренней дымке показались вершины Крымских гор, мы с Сашкой шмыгали носами и чихали; правда, через пару часов жгучее южное солнце сделало свое дело — от простуды не осталось и следа.
В курортном городе мы явно контрастировали с отдыхающими; нарядно одетые, разомлевшие от жары, они как бы жили в другом измерении: медленно прогуливались по набережной и рассматривали друг друга — одни жадно, другие мимоходом, с утомленными улыбками, а мы, полутуристы-полубродяги, нервно выискивали дешевую столовую — все, на что могли рассчитывать со скудными денежными запасами.
Так и не найдя ее, пересекли парк с гипсовыми девушками и направились в санаторий «Долоссы», где жила мать одного московского парня, нашего знакомого по библиотеке — ее адрес мы записали еще в Москве.
Мать этого парня, резкая старушка, с низким голосом, работала няней в санатории и жила в ветхой постройке при главном корпусе. Железная бабуся покрикивала на всех отдыхающих, но, узнав, что мы от ее сына, размякла, накормила нас борщом, устроила «санаторский» душ и на прощание посоветовала заглянуть в соседний совхоз, где, по ее словам, на виноградниках подрабатывали студенты.
По выбитой каменистой тропе (узкой, в две ящерицы), среди крепких буков и боярышника, пришли в контору совхоза. В побеленном помещении пахло чаем и розами (они окружали контору); на одной стене, как манящая мечта, висела фотография белоснежной яхты, на другой, как нечто чужеродное, — плакаты и графики, а на кожаном диване безмятежно спал небритый парень в ковбойке. При нашем появлении парень встал, растер заспанные глаза, назвался Евгением Шатько, столичным студентом, и благородно строго, сохраняя уважение к самому себе, сказал, что ждет начальство, чтобы оформиться на сбор винограда. Мы тут же, без всякого уважения к самим себе, разделили его ожидание, решили испробовать новый способ зарабатывания денег.
Скоро появился директор совхоза и без обиняков объявил, что «дорого ценит время», тут же сунул нам по огромным ножницам и направил на участки.
Целую неделю с утра до вечера мы лазили по многоярусному склону, срезали сочные гроздья, укладывали их в корзины и таскали к грузовикам. От твердой лозы руки покрылись шрамами, а с обгоревшего тела клочьями слезала кожа (настроение было так себе, на тройку), но зато в полдень прямо на участок привозили обед (настроение увеличивалось до четверки), а уж самого винограда уплетали до оскомины во рту (настроение повышалось до пятерки), и ночевали не где-нибудь, а на мягких матах в пустующей школе.
