Когда дирижабль подходил к Шпицбергену, связь с ним прекратилась. В течение одиннадцати дней квалифицированнейшие радисты многих стран и радиолюбители сосредоточенно крутили рукоятки настройки приемников и напряженно вслушивались в эфир, пытаясь обнаружить сигналы радиостанции пропавшего дирижабля. Лишь на двенадцатый день сигналы бедствия услышал советский радиолюбитель Николай Шмидт в селе Вознесенье-Вохма Северного края.
Тогда мир узнал, что дирижабль потерпел катастрофу.
Десятки спасательных экспедиций из разных стран ринулись на спасение людей, терпящих бедствие. В них участвовало восемнадцать кораблей, двадцать один самолет и около полутора тысяч человек.
Наше правительство послало на поиски итальянцев ледоколы «Красин» и «Малыгин» и ледокольный пароход «Седов». В поисках участвовала и наша авиация. Советские люди спасли всех оставшихся в живых итальянцев, кроме Нобиле, - его вывез со льдины шведский летчик Лундборг. Экспедиция Умберто Нобиле обошлась в восемнадцать человеческих жизней. Кроме восьми членов экспедиции на дирижабле погибли три их соотечественника-летчика, принимавших участие в поисках, семь человек на французском самолете «Латам», и в их числе - Руал Амундсен.
И вот теперь мы, пятерка советских людей, приближаемся к полюсу на самолете, построенном нашими соотечественниками. Мы немного напряжены, но это неизбежно в каждом полете. Мы спокойны, потому что уверены в себе и друг в друге. Мы верим в наш самолет. Мы знаем наверняка: случись что-нибудь непредвиденное - и вся страна, пославшая нас в этот полет, придет на помощь. И в первую очередь те мужественные люди во главе с сероглазым и чернобородым академиком, талантливым организатором фантастически огромного комплекса работ, связанных с освоением Арктики,-Шмидтом, которые сейчас на Рудольфе с волнением следят за нашим полетом.
Мы понимаем, что очень небольшой вклад в науку внесет полет разведчика к полюсу, как и полеты наших предшественников. Но мы знаем, что разведчик
Беспокоит экипаж сейчас, если уж говорить о беспокойстве, только наш Егорыч. Ведь он уже более пяти часов бессменно ведет самолет. Нет у него автопилота, чтобы отдохнуть, хотя бы на минуту снять руки со штурвала, а ноги - с педалей руля поворота. И нет второго пилота, как у Бэрда, чтобы передать ему управление самолетом. Да и был бы второй пилот, так не поменяешься с ним местами в воздухе - теснота, для этого нужно делать посадку. И мороз, и ветер, безжалостно задувающий в открытую кабину. А ведь пройдена пока всего лишь половина пути…
Штурману легче. В кабине у него тоже свистит ветер, но в перерывах между астрономическими наблюдениями он может снять варежки и попытаться согреть дыханием замерзшие руки. Может подвигать ногами, не боясь, что самолет при этом изменит курс. Может, наконец, потоптаться в своей, тоже тесной, кабине, за сходство с ларьком прозванной «моссельпромом». В общем, по сравнению с Головиным и Волковым, Кекушев, Терентьев и я находимся в условиях, напоминающих номер «люкс» первоклассной московской гостиницы - правда, с выключенным отоплением.
Медленно тянутся минуты. Ровно работают моторы.
И вдруг! Меняется звук моторов: самолет ложится в глубокий вираж. 16 часов 23 минуты.
Нам не поручали сбрасывать над полюсам государственный флаг, как это делали наши предшественники. Да и какой в этом был смысл, если мы знали, что через несколько дней красное знамя надолго взовьется над первой советской научной станцией, капитально и обстоятельно организованной на дрейфующих льдах в районе полюса. И все же… Хотелось как-то, может быть не особенно торжественно, ознаменовать пребывание над полюсом - ведь не каждый день летали сюда самолеты.
Терентьев вынимает блокнот, пишет на первой страничке свою фамилию. Передает мне. Я делаю то же самое. Он выбрасывает блокнот из люка. Кекушев сбрасывает в облака три крошечных целлулоидных куколки - белую, желтую и черную - символ единства рас. Их подарила ему сестра «на счастье» перед вылетом из Москвы. Терентьеву и мне показалось, что за куколками последовал бидон среднего размера, крутясь и разбрызгивая какую-то жидкость, похожую на моторное масло. Что это? Читаю записку Терентьева: «Для смазки подшипника земной оси!» Правда, потом Кекушев этой версии насчет бидона не подтвердил, хоть и учинили ему корреспонденты газет «допрос с пристрастием».
«Молнией» из кабины пилота летит ко мне записка. Она содержит сообщение о том, что разведчик прошел над полюсом, закрытым сплошной облачностью, и что мы легли на обратный курс. Передаю ее на Рудольф. Принимаю оттуда поздравления товарищей, наблюдающих за нашим полетом.
