Снова замелькали параллели, теперь уже в обратном порядке. Облачность кончилась между восемьдесят восьмым и восемьдесят седьмым градусами. Снова под нами сплошные ледяные поля. Несильный встречный ветер. Потеплело - минус девять.
Погода на Рудольфе портится. В 19 часов принимаю сообщение: «Сейчас купол закрыло низкой облачностью. Высота 150 метров. Если не откроет купол, будем принимать вас внизу, у зимовки». Такая погода не очень-то вписывалась в наши планы. Горючего оставалось не так уж много, чтобы можно было заниматься поисками подходящего аэродрома на других островах архипелага. Поэтому продолжаем полет на Рудольф, надеясь, что погода там улучшится. Вскоре получаем новое сообщение: «Сейчас проносит заряды низкой облачности, через которую видим небо. Заряды временами закрывают то купол, то аэродром внизу. Когда будете ближе - сообщим, где садиться».
В семидесяти километрах от Рудольфа встречаем облачность. Входим в нее - иного пути нет. Исчезает солнце, кругом сереет. Снижаемся. Тут легче - нет сплошной серой мути. Идем в седых клочьях тумана. Рудольф сообщает, что основной аэродром закрыло, а на запасном для нас выложены дымовые костры.
Подготавливая ответ на возможный запрос руководства (нас уже несколько раз спрашивали об этом), узнаю у Кекушева, на сколько минут полета осталось бензина. Он три раза машет пятью растопыренными пальцами: на пятнадцать минут. Мало.
По времени мы уже должны быть на Рудольфе. Перестраиваю приемник на волну радиомаяка. Плохо! Мы выскочили из направленной на север равносигнальной зоны: буква «А» слышна очень громко, «Н» - еле прослушивается. «Молнирую» Головину запиской (до чего же неоперативна наша внутренняя связь!). Тот исправляет курс.
Идем в тумане бреющим полетом, зная, что высота большинства островов архипелага значительно превосходит ту, на которой мы летим, и что острова где-то тут, рядом. Земли не видим. Иногда под нами сквозь серую пелену проглядывает черная с маслянистым оттенком вода. Едва не цепляем ее антенной. Как-то уж очень быстро бегут минуты. Совсем не так, как на подходе к полюсу. Хочется, чтобы время остановилось. Наверное потому, что каждая следующая секунда может принести неприятности…
Не дожидаясь вопроса, Кекушев с улыбкой (до чего же он спокоен, Леопардович!) показывает мне пять растопыренных пальцев, но… только один раз: бензина осталось на пять минут полета. Где же ты, остров Рудольфа?!
Кекушев открывает дверцу в перегородке, отделяющей кабину пилота, с трудом протискивается в нее и, лежа в ногах у Егорыча и, наверное, мешая ему, начинает ручной помпой качать бензин - последние килограммы.
Выскакиваем на какую-то землю. Головин с Волковым быстро определяются: остров Карла-Александра. Рудольф должен быть левее. Глубокий вираж - и вскоре впереди показываются дымовые полоски сигнальных костров, радиомачты, дома, люди - запасной аэродром ставшего родным за время полета Рудольфа!
С ходу, экономя горючее, Егорыч по ветру идет на посадку. Еще до завершения посадки один за другим останавливаются оба мотора - бензин кончился. Неуправляемый самолет скользит по крутому склону к обрывистому берегу моря! Неужели полет так бесславно закончится? Нет! Умудренные опытом Кекушев и Терентьев выскакивают на ходу из самолета и виснут на стабилизаторе: движение замедляется и вскоре самолет останавливается.
Выбираемся из машины. Подходим друг к другу по земле, которая кажется зыбкой. Егорыч снимает очки, маску, шлем, и наконец-то мы снова видим лицо командира. Но оно непривычно строгое сейчас. На лбу крупные капли пота, вздулись вены, под глазами мешки, которых перед полетом не было, набрякли веки, как у человека, только что выполнившего тяжелую работу. Молчим: почему-то кажется, что первые слова после этого полета должен произнести он, Егорыч. И он их произносит, простые слова:
- Ну как, ребята?!
Скованность исчезает, напряжение полета спадает, на смену ему приходит усталость и. чувство радости: задание разведчик выполнил! К нам бегут взволнованные товарищи, обнимают и поздравляют нас. Как говорится: хорошо все, что хорошо кончается! Если бы меня спросили, что было самым трудным для меня в этом полете, я бы ответил: не курить в течение почти двенадцати часов…
Кекушев обращается к Головину и ко мне с краткой речью. Смысл ее таков: он полон уважения к первому советскому летчику, побывавшему над полюсом, и к радисту, державшему в полете бесперебойную связь, их мужество оценят даже моржи и тюлени, но «на улице» около десяти градусов мороза, экспедиция еще не закончена и разведчик может в любое время понадобиться, а поэтому - не затруднит ли нас, во избежание простуды, надеть шлемы? Желания отшутиться не возникает, совет правильный, и мы выполняем его, оценив про себя заботливость стармеха.
