Закончили расчистку прохода для самолета. Продолжаем выравнивать площадку. Трещина на аэродроме немного разошлась.
После обеда, разогрев моторы, начали рулежку. По узкому проходу, сильно кренясь на неровностях, медленно ползла машина. Волков бежал впереди, показывая дорогу Егорычу. Кекушев, Терентьев и я, повиснув на хвосте, помогали делать крутые повороты. Для преодоления шестисот метров, отделяющих лагерь от аэродрома, потребовался час. Наконец - самолет на расчищенной площадке!
Перебрасываем лагерь. Это уже просто: три рейса с нартами - и мы на новом месте. Снова раскидываем палатку, организуем «пищеблок». Несмотря на усталость, все это делаем гораздо быстрее, чем в первый раз,-появился опыт. Завтра, если позволит погода, попытаемся вылететь на базу. Оттуда сообщили прогноз: «В ближайшие часы постепенное улучшение погоды, ослабление ветра, прекращение поземка».
Вечером начал ежиться Егорыч - наверное, простудился. Досрочно уложили в спальный мешок, организовали лечение коньяком. Для вида посопротивлявшись, Егорыч не без удовольствия подвергся лечению, которое даже со стороны выглядело привлекательно. Закусив «лекарство» шоколадом, он моментально заснул.
Мы посовещались - глазами - с Терентьевым: не «заболеть» ли и нам? Но тут же отвергли эту идею: знали, что на страже неприкосновенного запаса коньяка стоит неумолимый Леопардович, который в вопросах его расходования ни на какие сделки с совестью не пойдет.
Последний в этот день срок связи с базой. Богданов сообщает: «Флагманский самолет готовится стартовать на север!» Залезаем в спальные мешки. Пробуем заснуть. Получается не сразу: ведь в сорока километрах от нас начинается штурм полюса!
21 мая. Палатка наша прозрачная. Ее освещает яркий солнечный луч. Выскакиваем наружу. Туман разошелся, половина неба уже голубая (молодец Дзердзеевский!), а на горизонте снова замаячили знакомые ледяные шапки островов.
Нам не до завтрака сейчас: мы хорошо знаем цену летной погоде в Арктике. Разогреваем моторы. Быстро и немного бессистемно, несмотря на ворчание Кекушева, укладываем в самолет все, что было выгружено на лед.
С мокрого снега машину сдвинуть не легче, чем примерзшую. Вчетвером помогаем Егорычу сорваться с места. У края площадки он разворачивается и выключает моторы. Теперь предстоит поднять машину домкратом: самолет должен начать разбег сам, без нашей помощи. Мы не можем помочь ему потому, что не сумеем потом забраться в машину, - не даст поток воздуха от винтов. Если же Егорыч уменьшит газ хотя бы на несколько секунд, чтобы мы забрались в самолет, лыжи моментально, как трясина, засосет мокрый снег. Подкладываем доски и поднимаем самолет посредством домкрата - сначала одну сторону. Когда между лыжей и снегом образуется зазор в пятьдесят миллиметров, заменяем домкрат деревянным чурбаком и начинаем поднимать другую сторону. И когда покончено с ней, прыгаем в машину. Заводятся моторы. Газ! Рывок! Самолет падает с чурбака и домкрата и начинает стремительный разбег. Кекушев при помощи веревки, заранее привязанной к домкрату, втаскивает его в самолет через нижний люк.
Самолет бежит, подпрыгивая на неровностях площадки. Скорость разбега увеличивается. Близится конец площадки - либо взлет, либо встреча с высокой грядой торосов… Но все кончается благополучно, тряска прекращается, совсем близко от шасси мелькают торосы. Самолет в воздухе!
Через семнадцать минут садимся на запасном аэродроме базы. Нас встречают только два товарища. Центр событий переместился на основной аэродром, и там находятся почти все.
UPOL выходит на связь
Нам возбужденно рассказывают, что в 4 часа 52 минуты, воспользовавшись улучшением погоды, на полюс стартовал самолет Водопьянова, Кроме экипажа, на борту Шмидт, Папанин с товарищами и Трояновский, Иванов поддерживал прекрасную связь с Рудольфом и Диксоном.
Около 11 часов Иванов вызвал наземные станции и начал передавать очередную радиограмму. Он дал номер, число слов и… исчез из эфира! Богданов терпеливо ждал. Ждали, склонившись к приемникам, радисты полярных станций и радиоцентров Арктики. Томительно бежали секунды, минуты, часы. Самолет в эфире не появлялся.
На куполе стояли три четырехмоторных гиганта, готовые ринуться на поиски пропавшего самолета.
Звонок с основного аэродрома. Шевелев просит принять участие в организации там дополнительного приемного пункта. На У-2 перелетаю на основной аэродром. Вместе со штурманами Ритсляндом, Жуковым и Аккуратовым веду наблюдение на волнах, присвоенных самолету Водопьянова. Проходит час, другой - ничего. Погода портится: купол затягивает туманом, временами проходят снежные заряды.
Тревожится Москва. Просит Шевелева обрисовать обстановку. Сдерживая нервное подергивание щеки, Марк Иванович диктует ответ:
