— Когда я понял, кем я стал, не скажу, что я обрадовался, — признался он. — Но и мыслей о самоубийстве и прочей ерунде у меня не было, я как-то даже относительно спокойно воспринял эту новость. Поначалу все мое существо затопила жажда… Я убил много людей, очень много… Это чтобы ты понимала, с кем имеешь дело, — жестко произнес он. Так было честно. Но, отдавая свое сердце Марку, я знала, кому я его отдаю. Знание о том, что он убивал людей, не заставит меня сомневаться в наших чувствах. Тем временем, Марк продолжал говорить. — Тот факт, что я восхищаюсь достижениями человеческой мысли, талантами, вовсе не значит, что я самый добрый вампир на планете. Те же Каллены, скорее всего лучше меня, по крайней мере, они не убивали осознанно, — как на исповеди, он говорил только правду, не пытаясь себя обелить. — Да, сначала я не понимал, что делаю, но потом, когда я немного научился себя контролировать, я мог отказаться от убийств… Мы пытались с Аро, но у нас не получилось. Слишком сложно устоять, практически невозможно, а, знаешь, сознание словно издевается… — он горько усмехнулся. — В самый сложный момент оно вдруг подсовывает тебе самые приятные воспоминания, самые сладкие моменты охоты… Как правило, именно на этом и прекращается внутренняя борьба. Ужасно, но это так. Сейчас я и мог бы сдержаться, ведь мне уже три тысячи лет, но, признаюсь, для меня уже нет смысла делать это. Все метания в прошлом, я уже сделал свой выбор, и он может показаться кому-то жутким и отвратительным, но я вряд ли его поменяю. Я давно подвел итог своим страданиям и попыткам изменить себя, — Марк немного помолчал, а потом продолжил свой рассказ. — После того, как я стал вампиром, я не мог не отметить силу, скорость и неуязвимость. Сначала они обрадовали меня. Мне казалось, что я всемогущ. Я просто задевал дерево при беге, и оно падало, я сносил стены зданий, я мог добежать до какого-нибудь далекого места за считанные минуты. Вампирские способности дарили радость, дарили наслаждение. Это потом я понял, что жить, как раньше не получится. Не выйдет. Я не слишком нуждался в общении, но все же… Многие простые человеческие радости оказались для меня заказаны, — он печально улыбнулся. — Я с горечью обнаружил, что не могу навестить сестру, выйти на площадь и купить понравившуюся вещь, прогуляться вечером, выйти на солнце… Много чего не могу. Этих «не могу» оказалось достаточно для того, чтобы я впал в своеобразную депрессию. В тот период я не мог понять, для чего вообще нужен вампиризм, если он отнимает так много всего? Я не мог принять вечность, ограниченную рамками… Я страдал. Но депрессия длилась недолго. Хоть я и не был рад тому, что произошло со мной, я разумно рассудил, что вечная жизнь явно лучше ранней смерти. Я никогда не был глупцом и быстро понял, что обращение необратимо, уж прости за каламбур, и вся моя вечность зависит от того, приму ли я эти изменения, чтобы быть счастливым, или отвергну и буду вечно страдать? Я выбрал первое, — последнюю фразу Марк произнес с улыбкой. — Я думаю, такой период наступает в жизни каждого вампира. Это трудно. Но к этому нужно быть готовой, нужно смириться, даже если пожалеешь об обращении спустя полгода после него. Нужно найти радость для себя, смысл вечности. Это, как мне кажется, самое главное, — пояснил мужчина.
— И каков же он? — спросила я.
— Для каждого свой… — ответил Марк. — Аро не мыслит жизни без власти, например. А ты, быть может, займешься разведением цветов, — он неопределенно пожал плечами. — Все хорошо, что даст цель, привяжет к этому миру. И есть одна универсальная вещь… Любовь. Когда найдешь свою судьбу, она и станет твоим главным смыслом. И больше уже не нужно ничего… — прошептал он и улыбнулся.
Я улыбнулась в ответ, искренне веря в то, что я свой смысл уже нашла.
***
Делаю снимок, еще. И еще сотню. Почти все они удались. Мы были правы, это отличный предобращенческий подарок! Фотографии останутся Белле на память о простой человеческой жизни.
Задумчиво смотрю на нее… Как она смирно сидит или кружится в разных платьях, или принимает интересные позы, или просто искренне смеется во весь голос над нашими шутками… И не могу поверить. Не верю! Та Белла Свон, которую я знаю, не может быть такой!
Года три назад я увидел ее впервые. Замкнутая, плюнувшая на себя и свою внешность, необщительная, с огромным букетом комплексов… Как она стала такой, какая есть сейчас? Откуда все это взялось?
Явно не в тот день, когда Эдвард сообщил ей о своей любви. Нет, к нам домой она приходила все той же.
Так когда же она изменилась? В какой самый момент? Я долго думал и пришел к выводу, что это произошло после комы. Именно тогда, прилетев к ним с Розали, я вдруг увидел в душе Беллы, в ее эмоциях что-то новое. Что-то крепкое, сильное, стержневое. Нельзя сказать, что до этого девчонка позволяла вытирать об себя ноги, вовсе нет. Но теперь же в ней появилось желание жить, и жить хорошо, несмотря ни на что. Наверное, именно это и спасло ее, вытянуло из болота реабилитации.
