Но я… всё равно… не хочу сдаваться. Я не сдамся. Император в меня верит, даже сейчас. И я не какая-то там низшая тварь, я всё-таки далек. Искажённый, изуродованный, сведённый с ума, но далек! Я предусмотрела такой вариант событий, и… я смогу удержаться. Смогу не подчиниться низшему существу. Смогу вырваться из плена Тени, прежде чем натворю непоправимых дел.
Таша. Пора.
…Пора — что?..
— П…ра з…анчивать, — совсем издалека доносится невнятный голос старого каледа. — Шан, …бей Д…тора.
Я подчиняюсь.
НЕТ! Я не подчинюсь! Я! Не! Сдамся! Это было предусмотрено! Даже если меня съедят, у меня всё равно останется два выхода!!!
Давай, Лем!..
…И стало тихо, черно…
…Как… больно….
…и больно.
Всё пошло по плану. По моему плану.
— ТАША ЛЕМ!!! ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА!!! — грохочет над самым ухом крик Хищника.
Что, что…
Кажется, я убита.
====== Сцена тридцать вторая. ======
Стол такой высокий, но на нём столько интересного: бумажки, которые можно изрисовать, и карандаш, с одной стороны чёрный, с другой красный, и коробка с патронами, на примере которых вчера вечером папа со мной повторял сложение и вычитание, и мамина красивая заколка для волос, и самая нужная сейчас вещь — лупа. Мокрица в ладони дёргается, крутится и силится вырваться, а я пытаюсь влезть коленями на стул и при этом её не раздавить — тогда не разгляжу лапки, а очень хочется. Хотя посмотреть, как она устроена внутри, тоже интересно, но по прежнему опыту я знаю, что раздавленная мокрица превращается в склизкую жёлтую массу. Наверное, её надо разрезать, чтобы она не растеклась, но только нож мне не дают, говорят, маленькая ещё.
Вот и лупа, наконец-то. И мамина банка с кольдкремом. Там совсем чуть-чуть, может, мама не рассердится, если я туда ненадолго посажу мокрицу? А то с ладони она улепетнёт, едва разожмёшь руку. И так было непросто её изловить. На рассвете мокрицы прячутся в щели, поэтому засаду надо устраивать до восхода. А ещё они юркие и так шмыгают за кастрюли, что сложно ничего не уронить и не нашуметь. Мне надо быть тихой-тихой, а то родители проснутся, рассердятся и прогонят.
Ура, насекомое в банке. Тихонько отдёргиваю край шторы, чтобы впустить свет, и берусь наконец за лупу. Какое интересное существо, всё в щетинках, чешуйках, и столько глазок! Наклоняюсь пониже и вдруг сшибаю локтем книгу, лежащую на краю стола. Шлепок по полу. И, естественно, тут же возня на кровати — разбудила. Сейчас прогонят.
Невнятное бурчание, шорох отлетевшего одеяла:
— Ну куда ты опять… Ну куда она опять полезла?! — это мама, папе. Быстрые шаги, решительные мамины руки подхватывают меня под пояс, словно готовятся дать шлепка, а я стараюсь закрыть ладонями горло банки, где шуршит и возится, пачкаясь в душистом креме, пленное насекомое. — Шан, что там у тебя? Покажи сейчас же! Ша-ан?!
Из-под маминой руки замечаю, как сел на кровати и улыбается отец. Но не успеваю улыбнуться в ответ, как мама отнимает банку — и сразу же её роняет, испустив дикий визг.
— Господи, мокрица! Мокрица!.. Шан, немедленно вымой руки после этой гадости!!! Зачем ты сунула мокрицу в мой крем?
Объяснять, зачем, слишком долго и, как это называется длинным взрослым словом, не-раци-нально. Папа хохочет, пока я хмуро выхожу из взрослой спальни. По полу тянется жирный кремовый след — кто бы сомневался, что пленница сбежит, стоит на миг выпустить ситуацию из-под кон-тро-ля. Столько ловила, и всё напрасно, я даже толком не успела на неё посмотреть.
Оттираю руки с мылом, хотя не вижу в этом смысла. Она же чистая, мокрица. Это же не земляной клоп, который всякую заразу переносит. Да он и на вид противный, этот клоп, с кучей лапок на пузике и огромными жвалками, которыми прокусывает кожу животных. А мокрица такая миленькая…
За спиной грохает в приёмный ящик мусоросборника банка с остатками крема.
Ну и глупо. И не-раци-нально. Взрослые такие скучные, им совсем неинтересно, как и что вокруг устроено. Может, поэтому они и не могут победить злых дядек на войне?..
…— Чей ребёнок?— сильная рука поездного конвоира тащит меня за ухо по вагону. — Чей ребёнок оставлен без присмотра?
Мне очень больно, но я не сопротивляюсь, потому что по опыту знаю — не поможет и только ещё больше разозлит. В первый раз, что ли, меня ловят там, куда нельзя ходить?
Вижу дверь в наше купе и слышу сонный голос:
— Ну куда она опять… — едва накинувшая китель и приглаживающая новенькую стрижку мама выскакивает в коридор и тут же видит меня и охранника. — Шан! Ну куда ты опять полезла?!
— Ваш ребёнок? — рычит солдат.
— Да, тех-оп. Простите, тех-оп, — она хватает меня за руку и тут же видит машинное масло на пальцах и рукаве. Ох, что сейчас будет… — Где вы её нашли?!
— В машинном отделении, — рассерженно отвечает конвойный. — Дамочка, вам напомнить, как вообще-то положено поступать, если в машинном отделении поезда обнаружен посторонний?
Шмыгаю носом. Слёзы показывать не стану, хотя мне очень больно. Но сопли всё равно лезут.
— Я просто хотела понять, как поезд едет и как двигатель работает. Почему никому это неинтересно?
