Этот высокомерный сполот, которого переговорщик постоянно называл магистром и от одного вида которого священника начинало просто корёжить, а в нём самом разгоралась подспудная ненависть и желание размазать его презрительную рожу выстрелом из крупнокалиберного бластера.
Так вот, аварец мог поклясться, что этот сполот осмотрел с ног до головы сквозь сплошную и непрозрачную стену их неприступного форта именно его, ещё раз презрительно скривился и вновь что-то сказал стоящему рядом с ним человеку.
Как раз тому самому, что и нёс плакат на изображении.
Тот в свою очередь, угодливо кланяясь, расшаркиваясь перед ним и, чуть ли не ползая, на брюхе, начал что-то отвечать, размахивая руками во все стороны.
«И почему нет такого почитания ко мне», с завистью подумал священник, видя, как этот презренный раб, а никем иным этот человек у сполотов быть не мог, да он и сам об этом говорил в разговоре с сержантом, подобострастно и с особым рвением выполняет каждый приказ сполота.
Между тем человек что-то продолжал говорить и продолжал показывать руками, в основном, указывая в сторону форта и на сержанта, стоящего перед ними.
При этом этот парень так льстиво улыбался и подобострастно что-то объяснял, что это по какой-то причине священника взбесило и завело ещё больше.
Он стал ненавидеть стоящего перед воротами сполота всей своей душой. Его ноздри раздулись, руки сжались в кулаки, а сам он весь покраснел и покрылся испариной.
Аварец никогда особо не любил этих высокомерных снобов аграфов, которые ни во что не ставили их Священную Империю.
Но теперь он встретил тех, кто не ставил ни во что лично его, того, кто был для них не больше чем какой-то грязью на ботинках, или насекомым, ползающим под ногами.
И именно это аварца задело больше всего, и ударило по тому больному месту, что он пытался ото всех скрыть.
Его никто не уважал и не трясся только от одного упоминания его имени. А ведь именно это и было заветной мечтой священника.
И сейчас он видел эту свою невоплощённую мечту. И её украл другой. Этот презренный сполот, который с высокомерием смотрит прямо на него. «Да как он смеет, дикарь. Смерд», пронеслись мысли в голове священника сметая всё на своём пути и оставляя лишь красную пелену в его взгляде.
А потому он, практически не соображая, с налитыми кровью глазами, даже сам не заметил, как активировал негатор и включил защитный барьер, отгородивший его самого и всех остальных от находящегося за пределами стен их форта отряда.
— Огонь, — отдал он команду своим бойцам, практически провизжав её в нейросеть.
И не успел священник опомниться, как стоящий перед ними караван, а также и тех, кто был поблизости от него, например, этого урода сержанта, накрыл непрекращающийся шквал огня.
Священник даже сам не ожидал получения такого впечатляющего результата, а потому оказался не готов к нему.
И, судя по всему, такое же презрительное к себе отношение высокомерного сполота почувствовал не только он.
Все находившиеся в форте люди будто сошли с ума.
Они с остервенением палили из всех орудий по и так уже залитой огнём площадке.
— Рабы, — только и прошептал священник, наконец, вспомнив о том, кто к ним пожаловал.
Только вот сделал он это очень поздно. К этому моменту всю площадку перед фортом накрыло плазменным огнём бластеров и залило всё простреливаемое пространство раскалёнными парами горячего и обжигающего воздуха.
«Они погибли», проскользнула одинокая мысль в голове священника. Только вот думал он сейчас не о всех рабах, и прочих воинах, а о потерянных для них навсегда сполотках и той огромной прибыли, что сейчас, в буквальном смысле этого слова, сгорала под плазменным огнём. А поэтому, уже кляня себя за несдержанность, похоть, душевную и телесную слабость, священник попытался остановить пиратов, в которых уже давно превратились его бойцы.
— Отставить огонь, — орал он в нейросеть, отдавая свой приказ.
Постепенно его слова стали доходить до этих идиотов и выстрелы начали стихать.
Через некоторое время огонь полностью прекратился.
Однако раскалённые пламя и воздух всё ещё выжигали площадку перед входом в форт.
Под таким плотным и массированным огнём территорию перед воротами не успели покинуть те десантники, что ушли на переговоры с сержантом.
И священник прекрасно понимал, что им в том аду было не выжить. Все они были облачены в средние защитные боевые скафандры.
Так что в том огненном аду они не могли выдержать достаточно долго.
К тому же, аварец видел, что в пылу своего презрения и ненависти к этому сполоту, он заблокировал ворота, ведущие в Форт.
И десантникам просто на просто некуда было отступать.
Но неожиданно что-то заставляет обернуться местного главаря в сторону силового барьера, отделяющего его от того огненного ада, что бушует снаружи.
Священник не может понять, что же привлекло его внимание.
Однако проходит буквально несколько мгновений, и он поражённо наблюдает за тем, как посреди выгоревшего и опаленного огнём участка начинает разрастаться какая-то вьюга.
