Гидо, вероятно, хотел побудить Соскэ и после возвращения в Токио не отказываться от мысли постичь истину, и Соскэ ничего не оставалось, как смиренно слушать. Но в душе он уже не испытывал прежнего трепета. Он надеялся, когда шел сюда, что перед ним распахнут врата, но страж по ту сторону даже не выглянул на его стук, сказав лишь: «Напрасно стучишь. Сам открой и войди!» Соскэ не смог отодвинуть засовы и стоял в раздумье. Он ясно представлял себе, как это надо делать, просто у него не хватило сил, и он топтался на месте. Так он и стоял, беспомощный, у запертых ворот, никто к нему не вышел. Всю жизнь Соскэ привык полагаться на собственный разум, и когда этот разум его вдруг подвел, не мог не досадовать. Он завидовал упорству и настойчивости глупцов, неспособных отличить зло от добра. Преклонялся перед подвижничеством твердых в вере добронравных мужчин и женщин, далеких от лукавства и корысти. Ему же, видимо, суждено долго стоять у запертых врат. Зачем же он добирался до них, раз войти невозможно? Соскэ оглянулся на пройденный путь. Но тем же путем возвращаться ему не хотелось. Дорогу вперед преграждали крепкие ворота. Он никогда через них не пройдет, но и ни за что не смирится с этим. Так он и будет стоять у ворот до самого захода солнца, ибо обречен на это судьбой.
Перед отъездом Соскэ зашел попрощаться к наставнику. Вместе с ним был и Гидо. Наставник провел их в гостиную с галереей, выходившей на пруд. Гидо сам прошел в соседнюю комнату и принес чай.
– Вероятно, в Токио еще холодно, – сказал наставник. – Жаль, что вы не нашли у нас ключ к разрешению ваших проблем, вам хоть немного стало бы легче после возвращения в Токио…
Соскэ почтительно поблагодарил монаха за сочувствие и вышел за ворота, в которые десять дней назад входил. Криптомерии, смягчавшие своей зеленью суровый зимний пейзаж, остались позади.
Войдя в дом, Соскэ вдруг представил, какой у него, должно быть, сейчас жалкий вид. Все десять дней он лишь смачивал по утрам волосы холодной водой, но ни разу не прошелся по ним гребнем. На бритье тоже не хватало времени. Гостеприимный Гидо три раза в день кормил его рисом, но к рису не было ничего, кроме вареных овощей, а то и просто вареной редьки. От такой еды немудрено было осунуться и побледнеть. Привычка размышлять еще не оставила Соскэ, и он все время возвращался к одному и тому же вопросу, как наседка к яйцам. В то же время он не переставал думать о Сакаи, а также о Ясуи. Пойти к Сакаи с расспросами у него не хватало духу. Узнавать через О-Ёнэ было еще сложнее. Даже находясь в храме, Соскэ все время опасался, как бы О-Ёнэ об этом не узнала. Очутившись наконец в привычной обстановке, у себя в гостиной, Соскэ сказал:
– Совсем недолго ехал, а все равно устал. Дорога всегда утомляет. Никаких событий не произошло, пока меня не было?
Глядя на измученного Соскэ, можно было и впрямь подумать, что поездки ему не на пользу.
На этот раз О-Ёнэ, против обыкновения, никак не могла заставить себя улыбнуться мужу, но так и не решилась сказать, что выглядит он хуже, чем до отъезда.
– Отдыхать, конечно, хорошо, – с наигранным оживлением сказала О-Ёнэ. – Но стоит вернуться домой, как начинаешь почему-то ощущать усталость. Придешь в себя после дороги, непременно сходи в баню, побрейся, подстригись, а то совсем на старика похож.
О-Ёнэ вынула из ящика маленькое зеркало и дала Соскэ поглядеться.
Соскэ вдруг почувствовал, что от настроения, в котором он находился в храме, не осталось и следа. Он снова стал самим собой.
– От Сакаи никаких известий не было?
– Нет, никаких.
– А насчет Короку тоже?
– Тоже.
Короку, кстати, дома не было, он ушел в библиотеку. Соскэ взял полотенце и мыло и вышел из дому.
Не успел Соскэ на следующий день прийти на службу, как все стали расспрашивать его о здоровье. Кое-кто заметил: «Кажется, немного похудел». Эти слова прозвучали как насмешка. Любитель конфуцианских книг, сам того не желая, тоже причинил Соскэ боль, спросив: «Удачно съездили?»
Вечером О-Ёнэ и Короку наперебой расспрашивали Соскэ о Камакуре, им хотелось узнать все до мельчайших подробностей.
– Хорошо, наверно, уехать на время и забыть о домашних хлопотах, – сказала О-Ёнэ.
– А сколько надо платить в день за постой? – поинтересовался Короку. – Вот бы взять с собой туда ружье и поохотиться.
– Все же скучно, должно быть, в таком уединении, – заметила О-Ёнэ, – не станешь ведь круглые сутки спать.
– И кормят там плохо, – добавил Короку.
Ночью, лежа в постели, Соскэ решил завтра же сходить к Сакаи, как-нибудь обиняком расспросить о Ясуи, и если тот еще в Токио, да к тому же зачастил к хозяину, переселиться куда-нибудь в другое место.
На следующий день ничего особенного не случилось, как обычно взошло, а потом зашло солнце. Вернувшись со службы, Соскэ сказал:
– Схожу проведаю Сакаи-сан.
Соскэ поднялся по темному склону, прошел по дорожке, посыпанной гравием и освещенной газовым фонарем, и очутился у калитки. «Ведь не каждый день Ясуи здесь бывает», – подбодрил он себя и все же прошел с черного хода, не забыв спросить про гостей.
