Ганин подошел к портрету, быстрым движением вытер слезу со щеки и также быстро поцеловал дешевенькую деревянную раму, послав мысленный сигнал 'Прости, так надо!', а потом взял картину и... легко поднял её!
- Фантастика... - прошептал Никитский, пропуская Ганина с картиной вперед.
...Уже в комнате Никитский, не откладывая дела в долгий ящик, выписал Ганину чек на 50 миллионов рублей, а Ганин, тем временем, чуть не плача - во всяком случае, глаза у него были мокрые от слез - упаковывал картину в бумагу, которая у него хранилась в шкафу как раз для таких случаев, а ему при этом казалось, что он кладет в гроб горячо любимого человека... 'Не плачь!' - вдруг вспыхнула в его сознании, как молния на темном предгрозовом небосводе, какая-то мысль. И не успел Ганин удивиться, как тут же полыхнула вторая: 'Мы снова будем вместе!'. И больше ничего...
- Ну что, Ганин, держи свой первый гонорар, - протянул Никитский Ганину чек и похлопал по плечу. - Давай, дотащи мне её до машины...
Ганин выволок сверток на улицу. Солнце уже почти село. Остались светлыми только кроваво-красные облака на горизонте, а все остальное - и раскинувшие хищно в разные стороны ветви деревья, и крыши соседних домов, и телеграфные столбы - превратилось в абсолютно бесцветные, темные силуэты, особенно темные на фоне ещё светлой полоски на линии горизонта. Ганин залюбовался этим зрелищем, он обожал его и про себя называл 'театр теней' - в эти предрассветные или предзакатные минуты весь мир как будто бы превращался в черные тени, в декорации к какой-то мистической картине, и это возбуждало в Ганине его творческий инстинкт, мотивировало его к писать... В самом деле, что может быть более притягательным для Художника - в самом широком смысле слова - чем впустить через свое творчество эту красоту, запечатлеть её навечно на холсте, на бумаге, в музыке... - открыть окно в неведомый мир и, окунувшись в этот мир самому, приобщить к ней других, а, может быть, и впустить этот мир - в наш...
- Ну что ты там зазевался, Ганин! - недовольно крикнул Никитский, уже сидя за рулем. - Давай, клади картину на заднее сиденье, мне уже пора! Ехать ещё минут сорок - не меньше... Голос Никитского вывел Ганина из эстетического ступора и он выполнил, не без сожаления, то, что ему говорили.
- Счастливой дороги, Валерий Николаевич! Увидимся, ой, познакомимся на выставке! - грустно улыбнулся Ганин и помахал ему, как-то по-детски смешно, своей бледной тонкой ручкой художника.
- Давай, Ганин, до завтра! - ответил Никитский, бросая окурок сигары прямо в лужу и выруливая с трудом из непроходимой грязи. - Кстати, Ганин, ВСПОМНИЛ! Твоя девочка с портрета мне очень и очень кого-то напоминает, но кого - хоть убей не помню!
- Правда? - удивился Ганин. - Хотел бы я её встретить на самом деле, если она жива ещё...
- Я отдам эту твою картину на выставку с надписью 'Не продается'. Авось, найдется твоя девица! - хохотнул Никитский. - Только я бы хотел познакомиться с ней пораньше...
Лицо Ганина исказила гримаса, но зеркальное окно водителя 'мерса' уже с мягким жужжанием закрылось и машина, выехав на ровное место, резко газанула и скрылась в полумраке... Никитский приехал домой гораздо раньше, чем через 40 минут: дороги были пустынны, а потому Никитский - большой любитель риска и быстрой езды - ехал на предельной скорости. Он открыл окна своего мерседеса и с наслаждением вытащил правую руку из окна, чувствуя как упругий прохладный воздух ласкает кожу на его ладони. Скорость создавала легкое ощущение эйфории, иллюзию свободы... и Никитский радостно засмеялся.
