Врата Мертвого Дома полностью

Четыре дня назад историк шагал рядом с волокушей, на которой лежал Лист, и был уверен, что смотрит на умирающего. Измождённая виканка быстро осмотрела капрала во время марша. Дукер увидел, как на её морщинистом лице возникло мрачное выражение, когда старуха потрогала распухшие железы под поросшим редкой щетиной подбородком Листа. Затем она подняла взгляд на историка.

Дукер узнал её, а она — его. Та женщина, что когда-то предложила мне еду.

— Дело плохо, — сказал он.

Старуха помедлила, затем порылась в складках своего кожаного плаща и вытащила какой-то бесформенный комок размером с костяшку пальца — Дукеру показалось, что это просто заплесневелый хлеб.

— Шутка духов наверняка, — проговорила она по-малазански. Затем нагнулась, сжала неперевязанную ногу Листа — рану оставили открытой для сухого, горячего воздуха — и прижала комок к ране, а затем закрепила его кожаным ремешком.

От такой шутки Худ бы нахмурился.

— Тогда готовься снова вернуться в строй, — сказал Дукер.

Лист кивнул и подошёл ближе.

— Я должен вам кое-что сказать, сэр, — тихо проговорил он. — В лихорадке мне открылись видения будущего…

— Иногда такое случается.

— Длань бога вырвалась из тьмы, схватила мою душу и понесла сквозь дни, недели. Историк… — Лист замялся и вытер пот со лба. — Земли к югу от Ватара… мы идём в средоточие древних истин.

Дукер встревоженно нахмурился.

— Древних истин? О чём ты, Лист?

— Что-то ужасное там произошло, сэр. Давным-давно. Земля… она безжизненна…

Это известно только Сормо и высшему командованию.

— А длань того бога, капрал? Ты её рассмотрел?

— Нет, но я её почувствовал. Пальцы длинные, слишком длинные, суставов больше, чем должно быть. Иногда эта хватка возвращается, будто рука призрака, и я дрожу от её ледяного прикосновения.

— Помнишь древнее смертоубийство у реки Секалы? Твои видения похожи на те, капрал?

Лист нахмурился и покачал головой:

— Нет, историк, то, что ждёт нас впереди, — намного старше.

Вокруг поднялся крик: колонна готовилась снова прийти в движение и перестроиться с Имперского тракта на торговую дорогу.

Дукер взглянул на южную равнину.

— Я пойду рядом с твоей волокушей, капрал, — сказал он. — Опишешь мне свои видения во всех деталях.

— Может, это только лихорадочный бред, историк…

— Но сам-то ты так не думаешь… как и я.

Дукер не сводил глаз с равнины. Многосуставная рука. Это не длань бога, капрал, хотя существо такой силы ты вполне мог принять за Взошедшего. Ты был избран, сынок, по непонятной причине избран, чтобы узреть Старшее видение. Из тьмы к тебе протянулась холодная рука яггута.

Фелисин сидела на обтёсанном камне, который вывалился из кладки древних ворот, смотрела в землю, обхватив себя руками, и медленно покачивалась взад-вперёд. Движение успокаивало, будто она была лишь сосудом, наполненным водой.

Геборик и огромный воин спорили. О ней, о пророчествах и случайности, об отчаянии фанатиков. Между ними кипело и бурлило взаимное презрение, которое, похоже, зародилось с первого взгляда и с каждой минутой становилось всё сильнее.

Другой воин, Леоман, сидел на корточках неподалёку и тоже молчал. Стоял на страже Святой книги Дриджны, ждал, уверенный, что Фелисин неизбежно признает: она и есть возрождённая Ша’ик.

Возрождённая. Обновлённая. Сердце Апокалипсиса. Доставленная безруким в миг, когда богиня затаила дыхание. И теперь ждёт. Ждёт, как Леоман. Фелисин — средоточие мира.

Улыбка прорезала её черты.

Фелисин раскачивалась под далёкие крики, древнее эхо внезапных, разрывающих душу смертей — они теперь казались такими далёкими. Кальп, которого сожрали бесчисленные крысы. Обглоданные кости да прядь седых волос с красными пятнами. Бодэн, который сгорел в пламени, им же и вызванном, — о, какая ирония, жил по своим собственным правилам и умер по собственному, безбожному почину. Хоть и отдал жизнь за другого. И всё равно он бы сказал, что принёс клятву добровольно.

Такие вещи порождают молчание.

Смерти, которые давно уже ушли, удалились по бесконечной пыльной дороге — слишком далеко, чтобы услышать или почувствовать их вопросы. Горе насилует разум, а об изнасиловании я знаю всё. Это вопрос вынужденного подчинения. Так я ничего не почувствую. Ни насилия, ни горя.