— Не преследуют, девочка. Здесь не было какой-то запредельной жестокости. Только печаль, да и та, скорее, на заднем плане. Города умирают. Города повторяют цикл всех живых существ: рождение, бурная юность, зрелость, старость и, наконец… пыль да черепки. В последний век этого поселения море уже начало отступать, тогда же пришли и новые жители, какие-то иноземцы. Наступила краткая пора возрождения — её свидетельства мы увидим впереди, у гавани, — но долго она не продлилась. — Ещё дюжину шагов он сделал в молчании. — Знаешь, Фелисин, я начинаю понимать кое-что о жизни Взошедших. Жить сотни, затем тысячи лет. Видеть подобное цветение во всей его тщетной славе, ах, удивительно ли, что сердца их ожесточаются и холодеют?
— Наше странствие привело тебя ближе к твоему богу, Геборик.
Это замечание его задело, бывший жрец замолчал.
Фелисин увидела то, о чём говорил Геборик, когда они добрались до гавани. Прежнюю бухту занесло илом, но жители выстроили четыре огромных канала, которые уводили куда-то в золотистое марево. Каждый был в три городские улицы шириной и немногим менее глубоким.
— Последние корабли отплывали по этим каналам, — сказал Геборик. — Самые тяжёлые скребли дно у дальнего края и могли выйти в море только на пике прилива. Несколько тысяч жителей оставались здесь, пока не пересохли акведуки. Это одна из историй Рараку, но, увы, не единственная. Другие — куда более кровавые, куда более жестокие. Но я не знаю, какая из них трагичнее.
— Ты зря тратишь мысли на прошлое… — начал Леоман, но его перебил выкрик тоблакая. Исполин возник у входа в один из каналов. Воин пустыни быстро направился к своему спутнику.
Когда Фелисин двинулась за ним, Геборик схватил её руку — невидимая ладонь казалась прохладной, касание — чуть щекочущим. Старик дождался, пока Леоман не отойдёт подальше, и сказал:
— Меня кое-что пугает, девочка…
— Неудивительно, — фыркнула она. — Тоблакай собирается тебя убить.
— Да не этот дурень. Я о Леомане.
— Он был телохранителем Ша’ик. Если мне предстоит стать ею, не придётся сомневаться в его преданности, Геборик. Меня беспокоит только то, что они с тоблакаем не очень-то преуспели в защите первой Ша’ик.
— Леоман не фанатик, — сказал бывший жрец. — Он, конечно, может издавать подходящие звуки, чтобы тебя в этом убедить, но есть в нём некая двусмысленность. Я не верю, что он и вправду считает тебя Ша’ик возрождённой. Дело простое — восстанию нужен номинальный предводитель — молодой, сильный, а не истощённая старуха, которой, вероятно, была первоначальная Ша’ик. Худов дух, она была силой в этой пустыне двадцать пять лет назад. Я бы на твоём месте хорошенько обдумал вероятность того, что оба эти телохранителя вовсе и не пытались её защитить.
Фелисин посмотрела на Геборика. Татуировки складывались в густой спиральный узор на его сморщенном, жабьем лице. Глаза были красными, веки окружали засохшие выделения, а зрачки покрывала тонкая серая патина.
— Тогда, полагаю, на этот раз они проявят больше рвения.
— Если будешь играть им на руку. Леоману на руку, если быть точным. Это он будет говорить от твоего имени с армией в лагере; если дать ему повод, намекни он на сомнения, и тебя разорвут на куски…
— Я не боюсь, Леомана, — сказала Фелисин. — Я понимаю таких, как он, Геборик.
Старик поджал губы.
Она вырвала руку из противоестественной хватки и пошла вперёд.
— Бенет — просто ребёнок по сравнению с этим Леоманом, — прошипел сзади бывший жрец. — Он был просто подонок, сутенёр, тиранивший горстку зашуганных рабов. Любой человек может напыжиться от амбиций, какое бы жалкое положение ни занимал, Фелисин. Ты не просто цепляешься за память Бенета — ты хватаешься за его выдуманный, воображаемый гонор…
Фелисин резко развернулась.
— Ничего ты не знаешь! — зашипела она, дрожа от ярости. — Думаешь, я боюсь того, что может сделать человек? Любой человек? Думаешь, ты знаешь меня? Знаешь мои мысли, мои чувства? Ты — самоуверенный ублюдок, Геборик…
Его смех обрушился на Фелисин, как удар. Она замолчала.
— Милая девочка, — проговорил он. — Ты меня хочешь оставить при себе. В каком качестве? Украшения? Жутковатой диковинки? Выжжешь мне язык, чтобы компенсировать слепоту? Значит, я здесь, чтобы тебя развлекать, — а ты обвиняешь меня в заносчивости! О, это и вправду очаровательно…
— Замолчи, Геборик, — тихо сказала Фелисин, она вдруг почувствовала ужасную усталость. — Если когда-нибудь мы начнём понимать друг друга, слова уже не потребуются. Кому нужны мечи, пока у нас с тобой есть языки? Давай вложим их в ножны и покончим с этим.
Он склонил голову набок.
— Тогда — последний вопрос. Почему ты хочешь, чтобы я остался, Фелисин?
Она не сразу решилась ответить ему, гадая, как он воспримет правду.
— Потому что так ты выживешь, Геборик. Я предлагаю это… ради Бодэна.
Не поднимая головы, бывший жрец медленно провёл запястьем по запылённому лбу.
— Возможно, — проговорил он, — мы ещё научимся понимать друг друга.
