Неизвестно, чем кончилась бы вся эта сцена, но дверь вдруг отворилась и за ней появился дед Зоран.
– Ну, здравствуй, Гордана! – поздоровался он, и тут же спросил удивлённо:
– Что это с тобой?
– Да вот, – та указала рукой на Драгана, – мать ведь до горячки доведёт!
– Вот и я, например, – выразительно заговорил дед, очевидно, продолжая мысль, зародившуюся в голове до того, как он переступил порог, – что думаю: не дело это!
– Так ведь и не дело!
– Какое ж это дело? – горячо поддержал он, колыхаясь. – У тебя гляди какой богатырь, точно, как бык, смотри, вымахал, отца уже перегнал – царствие ему небесное! (качнувшись, дед наотмашь перекрестился) – самому впору на место бати во главу семьи становиться. А мы с мужем твоим покойным – царствие ему небесное! (дед снова, широко и с надрывом, перекрестился и двинулся к столу) – бывало, думали, думали, каков сынок его вырастет, а так вот и не придумали, что станет первым парнем на деревне…
– Ты к чему, дед, клонишь? – подозрительно спросила Гордана.
– А первый парень на деревне и должон во всем первым быть! – и откуда-то из-под полы он извлек на свет божий бутыль со шливовицей.
– Ты что, охренел совсем! – в сердцах воскликнула женщина.
Дед даже подпрыгнул от обиды на лавке, на которую только что опустился.
– Это ж для порядку!
– Ты уже допился до порядку! А ему рано!
Лицо Зорана приняло уксусное выражение.
– Рано, да рано, заладила одно и то же, – проворчал он. – Дай хоть урожай отметить, такой ведь хлеб уродился!
– Как дозреет и снимут его, отмечай хоть лопни, но не у меня дома! – отрезала женщина.
Приняв позу неизвестной статуи, Зоран принялся торжественно раскачиваться взад и вперед.
– Вот помрёт Зоран, – с ядовитым видом сказал он, поглядывая в её сторону, – вспомнишь тогда, как старика из дома-то выгоняла, вспомнишь…
– Да кто ж тебя выгоняет! – с негодованием воскликнула женщина. – Когда это ты успел нализаться-то!
– И не твоё дело, – огрызнулся дед. Очевидно, происшедшее его совершенно расстроило, потому что понёс он уже полный вздор:
– Черешни-то отродясь столько не было; какой-то змеюка на дереве сидел, да я его спугнул. Найду уши оборву…
– Уж не мой ли? – с иронией спросила женщина.
– Твой был бы, так сам бы слез…
Воспользовавшись тем, что никто не обращал на него никакого внимания, Драган пробрался к двери и выскользнул из дома.
…
Хлеб снимали серпами.
В деревне было семьдесят пять домов: цифра сама по себе не маленькая, но и не большая, если иметь в виду, то обстоятельство, что практически всю оставшуюся часть долины занимали поля, и их нужно было обрабатывать.
Говорили, что много веков назад здесь была задруга, сообщество, жившее единой семьей и сделавшее всю свою собственность общей. Говорили также, что с приходом владычества турков и непомерных налогов угасла и задруга, и ещё говорили, что поля, устилающие долину, были перепроданы какому-то купцу за долги.
Было ли так на самом деле или нет, сказать точно было невозможно, но только сохранился у этих полей до сегодняшнего дня единственный владелец. Из того самого дома, на вершине холма.
Будучи совершенно одиноким человеком (во всяком случае, в течение последних двадцати лет он не только не выезжал за пределы деревни, но и почти не выходил из дома, равно как и его никто никогда не навещал), он сдавал поля крестьянам за половину урожая. Они также обязывались продавать его половину и на вырученные деньги обеспечивать его всем необходимым. В обмен они получали право делать со второй половиной урожая всё, что им заблагорассудится.
Возможно, легенда говорила правду, и когда-то здесь в самом деле была задруга, возможно именно это объясняло то, что потомки тех, кто жил в ней когда-то, унаследовали её древний уклад – в деревне, как уже было сказано, находилось семьдесят пять домов, но жили они, как одна большая семья, что, впрочем, не мешало им постоянно переругиваться. Количество живущих в одном доме в некоторых случаях переваливало за двадцать человек – в работниках недостатка не было.
Хлеб уродился в этом году и в самом деле каким-то необыкновенным.
Крупные, сочные колосья словно налились золотом; зерно не набрало слишком много влаги, и её испарение не грозило утратой связи зерна и растения, живших единым организмом, а, следовательно, невелик был риск того, что зерно потечёт или, попросту говоря, осыплется.
Хлеб срезали серпами, кое-где косами. На утреннем безжалостном солнцепёке работали все мужчины старше семи лет: взрослели здесь рано.
Работали от зари до зари, включая деда Зорана и священника; снопы складывали в скирды: предстояла молотьба, и хлебу нужно было какое-то время выстояться в поле, чтобы зерна дозрели и затвердели.
Воскресеным утром отец Владимир, взволнованный невиданным количеством хлеба в поле (его оказалось чуть не в половину больше обычного) и людей, собравшихся в деревянной церкви Святого Николы (если говорить точнее, то вокруг церкви, которая из-за малых размеров не могла вместить всех желающих), задержал службу дольше обычного, чтобы вознести благодарность небу, пославшему столь неслыханно щедрый урожай.
