Солнце клонилось к закату и уже не жгло глаза; все вокруг замирало и шепталось в полголоса, и само время, казалось, замедляло ход, готовясь погрузиться в ночную прохладу. Если бы пролетающей высоко в небе одинокой птице пришлось заинтересоваться открывающимся видом, то она увидела бы долину, которую с одной стороны коврами выстилали поля, и около сотни домиков-коробков, разбросанных в длину с другой её стороны на добрую полсотню метров друг от друга. Она так же увидела бы зеленоватую ленточку реки почти на самой ковровой границе, и ей могло показаться, что именно эта лента, отчаянно петляя, преградила дорогу расползающимся коврам; не сделай она этого, домикам пришлось бы отступить ещё дальше, а сейчас они, отбежав от зеленоватой ленточки на небольшое расстояние, жались к подножию холма, венчавшего долину. За ним начиналась целая гряда холмов, повыше первого, одиночкой возвышавшегося над деревней, дальше за ним следующая, приподнявшаяся ещё выше и местами поросшая лесом; за ними, в туманной дымке, простирались горы. Если бы птица была полюбопытнее, она, возможно, опустилась бы ниже, и, бесшумно прочертив в небе, пролетела над самой рекой – тогда она увидела бы мосток, сходящий с берега к воде и три силуэта, сидящие на этом мостке. Но птица не была любопытной; возможно, она возвращалась в гнездо, или высматривала в поле неосторожного зверька, вылезшего из норы полюбоваться заходящим солнцем. В любом случае, у неё были другие, более неотложные дела, и ей не было никакого дела до трёх пар глаз, следивших за её полетом до тех пор, пока она не стала маленькой точкой на предзакатном лазурном небе.
– Точно дождя не будет.
– Не будет, – согласился Бранко. – Птицы высоко летят, да и Зоран никогда не ошибается.
– До жатвы еще неделя, – возразил Драган, болтая ногами в воде. – Может ещё град будет.
– Тьфу на тебя! – сердито перебил Стеван, сидевший между братьями; он был внуком деда Зорана и лучшим другом и ровесником Бранко. – Накаркаешь ещё.
В ответ Драган засопел.
– Ну, не дуйся, но что говоришь – думай, – примирительно сказал Стеван и добавил, чтобы сменить тему: – А деда ты тогда лихо провел. До сих пор взять в толк не может, что не было тебя на дереве.
– Не хотел, чтобы меня на вранье поймали, – усмехнулся Бранко, но в словах его звучала гордость. – Малой, а за брата горой стоит.
– Честь не аршином меряют, – очень серьёзно сказал Стеван. – Малой не малой, а главное уяснил…
Они замолчали. И ещё долго сидели так, опустив босые ноги в воду и глядя в величественное безмятежное небо. Посылая последние лучи в их спины, солнце готовилось слиться с горами. Оно неуклонно скользило вниз; а вершины гор вскипали светом навстречу ему и пылали.
А потом пришли холода, а вместе с ними пришла зима, долгая и снежная.
Дед Зоран, появляясь в доме, неизменно косился в сторону «малолетки» и многозначительно вздыхал. Он уже и сам сомневался, видел ли он в тот злополучный день на черешне второго негодника или ему померещилось, и слышал ли он тогда их голоса на черешне или всё-таки нет. Причина на то имелась, хотя сам Зоран скорее дал бы себя повесить на той самой злополучной черешне, чем допустил этой мысли развиться. Дело в том, что добрая половина сада деда Зорана была засажена сливой. Сама слива никак бы не могла, если говорить начистоту, повредить ясности мысли, ни уж тем более повлиять на ход каких бы то ни было событий, если бы на ней всё и заканчивалось. Но на ней всё только начиналось, потому что почти весь урожай дед пускал в дело, а попросту говоря, превращал его в «божественный нектар», как он его называл (местный священник при этом только морщился), или, говоря общепринятым языком, шливовицу. Делал он это собственноручно, не доверяя процесс ни сыновьям, которых у него было трое, ни зятьям. Дочери и невестки были совсем не в счет. Потреблял полученный нектар большей частью он тоже сам. И хотя в состоянии свинства замечен никогда не был, за долгие годы практики отношение Зорана к сливовым деревьям приняло скандально-культовый окрас и стало каким-то неприличным: он разговаривал с деревьями, убеждая их плодоносить, шпионил за пчелами, опыляющими деревья (за что был не раз ими покусан) и даже дрался с птицами.
Едва переступив порог в этот раз, Зоран успел глазами выхватить в углу под столом чью-то сгорбленную спину. В следующую секунду он услышал отчаянное мяуканье, и из-под стола бешено шарахнулся кот. Дед ахнул и отпрянул к стене от неожиданности, и, кстати, вовремя – вытаращив желтые глаза и не разбирая дороги, кот пронёсся мимо, как ядро, выпущенное из пушки, и стрельнул вон из избы. Ещё через секунду из-под стола появился тот, кто привиделся ему тогда на черешне: сейчас он с невозмутимым видом отряхивался от кошачьей шерсти и никак не был похож на видение.
– Ты над котом что учинил, изверг? – подозрительным и страшным голосом вопросил дед, постепенно приходя в себя.
– Колючка в ухе застряла, – горько вздохнул мальчик, хлопнув ресницами. – Я тебя, деда, не услышал, пока вытаскивал.
