Все проголодались, дружно готовят обед. А мне, водителю, привилегия. Пользуясь ею, я усаживаюсь возле родника. С десяток толстых-претолстых, солидных и, наверное, уже старых жаб шлепается в воду, десяток пар глаз высовывается из воды и уставляется на меня: «Что здесь понадобилось человеку в этой тихой обители?» Жабы терпеливые. Вот так, застыв, будут глазеть на меня часами. Но и мне от усталости не хочется двигаться. Посижу здесь, послушаю крики иволги, чирикание воробьев, шум листьев и скрип ветви дерева. Пролетела стайка розовых скворцов, покрутилась и умчалась снова в жаркую пустыню. Появилась каменка-плясунья, посмотрела на нас, взобралась на камешек повыше, покланялась и обратно кинулась в жару, полыхающую ярким светом. Родничок — глубокая яма около двух метров в диаметре, заполненная мутной синеватой водой. Один край ямы пологий, мелкий. Через него струится слабый ручеек и вскоре теряется в грязной жиже. К пологому бережку беспрестанно летят насекомые: большие полосатые мухи-ежемухи, поменьше их — тахины, цветастые сирфиды. Еще прилетают желтые, в черных перевязях, осы-веспы. Все садятся на жидкую грязь и жадно льнут к влаге. Все же я пересидел жаб, они почувствовали ко мне, неподвижному, доверие. Одна за другой, не спеша и соблюдая достоинство, приковыляли к мелкому бережку и здесь, как возле обеденного стола, расселись спокойные, домовитые. Ни одна из них не стала искать добычу. Зачем? Вот когда муха окажется совсем рядом, возле самого рта, тогда другое дело: короткий бросок вперед, чуть дальше с опережением, и добыча в розовой пасти. Вздрогнет подбородок, шевельнутся глаза, погрузятся наполовину, помогая протолкнуть в пищевод добычу, и снова покой, безразличное выражение выпученных глаз и застывшая улыбка безобразного широкого рта. Если муха села на голову жабе — на нее никакого внимания. С головы ее не схватишь. Пусть сидит, кривляется, все равно рано или поздно попадется. Страдающим от жажды насекомым достается от жаб. Одна за другой исчезают в прожорливых ртах. Только одни осы неприкосновенны, разгуливают всюду безнаказанно, и никто не покушается на их жизнь. Не только осы. Вместе с ними неприкосновенна и одна беззащитная муха-сирфида. Ей, обманщице, хорошо. Ее тоже боятся жабы, и не зря она так похожа на ос. Как мне захотелось в эту минуту, чтобы рядом оказался хотя бы один из представителей многочисленной когорты скептиков, подвергающий сомнению ясные и давно проверенные жизнью факты, те противники мимикрии, происхождение и органическая целесообразность которой так показательна и наглядна. Чтобы понять сущность подобного явления, необходимо общение с природой. Что стоят голые схемы, рожденные в тишине кабинетов, вдали от природы. Как много они, эти скептики, внесли путаницы, ошеломляя окружающих заумной вычурностью потоков слов, прикрывающих темноту духа!
Жабы разленились от легкой добычи, растолстели. Легкая у них жизнь. Да и самих их никто не трогает. Кому нужны они, такие бородавчатые и ядовитые? А пища — она сама в рот лезет. Успевай хватать и проглатывать.
Из узкой долины дорога выходит на высокий холм, с которого открывается широкий распадок и довольно большие и густые заросли тростника. За ними виднеются разваленная муллушка и несколько раскидистых кустов колючего чингиля. Откуда здесь, в сухом распадке, посреди обширной безводной пустыни, могли оказаться вода и тростники? Но раздумывать не приходится. Запасы воды в бачке давно исчерпаны. За несколько дней экономного пользования водою руки и лицо потемнели от грязи. Вода была очень кстати. К тростниковым зарослям с дороги вела едва заметная тропинка, заслоненная цветущими маками. На ней, видимо, ранней весною, когда земля была еще влажной, верблюды оставили следы больших ступней, и теперь машину подбрасывало по ямкам отпечатков ног. Каково же было наше разочарование, когда выяснилось, что такие высокие и стройные тростники, которым под стать расти на берегу большого озера или реки, были на совершенно сухой земле без каких-либо признаков воды. Дело осложнялось. До реки Или было километров двадцать по прямой линии через холмы и овраги. Дорогу в ближайшее ущелье, где бы мог оказаться ручей, я не знал.
