— Обвинитель — он, а не вы, судья. И высказывать возражения входит в его обязанности. «Ваша честь» — это не возражение. Этих слов нет в правилах допроса свидетелей. Если обвинитель не может обосновать свое возражение, судья не имеет права его принять.
Молоток застывает в воздухе. Беатрис, по-моему, с удовольствием опустила бы его на мою голову.
— А если вы не принимаете возражения, то этот человек, — указываю я на Бака, — продолжит говорить.
Бак поднимает голову, а я оборачиваюсь к присяжным. Они не сводят с меня глаз.
— В конституции сказано, что Баку Хаммонду должно быть предоставлено слово.
Стэнли продолжает стоять, но ничего не говорит. Беатрис кладет молоток на стол.
Я принимаю это за разрешение продолжать.
— Давайте вернемся к нашему разговору, Бак. Пока у нас еще есть эта возможность.
— Довольно, адвокат! — Беатрис снова стучит молотком. — Еще одна ремарка от вас, мисс Никерсон, и я вам устрою перерыв. Причем длительный.
Я не обращаю внимания ни на Стэнли, ни на Беатрис, ни на протоколиста. То, что сейчас происходит, касается только Бака и присяжных.
— Что Гектор Монтерос сделал с Билли?
В наступившей тишине присяжные смотрят то на пюпитр с фотографией, то на Бака.
— Забрал, забрал его с пляжа. — Бак вцепляется в подлокотники кресла. — Сделал ему больно.
— Как?
Некоторые из присяжных тоже вцепляются в подлокотники кресел. Они больше не хотят слышать эту историю, тем более из уст отца мальчика. Одного раза было более чем достаточно.
— Он… делал ужасные вещи, а потом… убил Билли.
— Как он убил Билли?
Бак опускает голову.
— Можете не торопиться, — говорю я Баку.
Чем больше времени он проведет в свидетельском кресле, тем больше вероятность справедливого решения. Для меня его муки очевидны, его горе — вот оно, здесь. Но я не знаю, чувствуют ли это присяжные. По их лицам ничего нельзя понять.
Бак поднимает глаза на присяжных.
Мы репетировали это. Не для того, чтобы прозвучал нужный ответ. Просто сначала Бак вообще не мог отвечать на этот вопрос. Он не мог произнести это вслух. И теперь он проговаривает все быстро, чтобы не запнуться.
— Он связал Билли металлической проволокой… — Бак складывает руки — запястье к запястью. — Запястья и лодыжки. И заткнул ему рот.
Это все, что Бак может ответить. Для него это предел.
— А что вы, Бак, сделали с Гектором Монтеросом?
— Ваша честь, прошу вас! — возражает Стэнли. — Присяжные видели видеозапись. Они слышали показания начальника полиции. Им известно, что сделал обвиняемый.
Это возражение — всего лишь очередная уловка, очередная возможность высказаться.
Беатрис смотрит на меня и, когда я встречаюсь с ней взглядом, морщится. Я едва сдерживаю усмешку. Она не посмеет запретить Баку рассказать присяжным, что он сделал. И никакая апелляционная комиссия не одобрит такого запрета. Стэнли это известно, и Беатрис тоже.
— Леди и джентльмены, — говорит она, — напоминаю вам об инструкциях, полученных вами в первый день разбирательства. Предупреждаю вас, эти инструкции остаются в силе.
Забавно: это единственное распоряжение судьи Лонга, которое Беатрис признала. Присяжные тут же кивают.
— Бак, что вы сделали с Гектором Монтеросом?
— Я пытался его остановить, — говорит Бак присяжным. — Я стрелял в него.
— Вы смогли его остановить?
— Нет. — Он закрывает глаза. — Я пытался. Но не сумел. Было уже поздно.
Я подхожу к пюпитру и снимаю с него снимок, где стоит улыбающийся Билли. Ставлю вместо него второй.
Бак так и стоит, закрыв глаза. А присяжные смотрят сначала на меня, затем на пюпитр. И видят этот ужасающий снимок.
Тело Билли на столе в прозекторской. Руки согнуты в локтях, заведены за голову. Глаза закрыты — как будто он спит. Но на запястьях отчетливо видны ссадины.
Бак наконец открывает глаза и замечает фотографию.
— Видите? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы. — Я не смог его остановить. Было уже поздно.
— Было уже поздно? — Стэнли разглядывает Бака, словно это не человек, а выставленный на аукцион натюрморт. — Так это ваши показания? Было уже поздно?
— Да, — кивает Бак.
— А вам не кажется, что было поздно задолго до того, как вы выстрелили в Гектора Монтероса и убили его, мистер Хаммонд?
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Когда вы спустили курок, ваш сын был уже мертв?
— Да, — кивает Бак.
— И вы знали об этом?
— Я знаю это теперь.
— Но вы и тогда знали!
Меня так и подмывает встать, но я сдерживаюсь. Не стоит уподобляться Стэнли. Тем более, что впереди еще много чего. Стэнли только начал.
Он ждет ответа, но он его не получит. Мы с Баком проговаривали это тысячу раз. Если вопрос не задан, Бак должен молчать. А молчать он умеет.
Наконец до Стэнли доходит, почему возникла пауза.
— Когда вы стреляли в Монтероса, вы знали, что ваш сын мертв, не так ли?
— Я в этом не уверен.
— Не уверены?
Стэнли подходит к присяжным. На губах его играет презрительная улыбка.
— Вы находились в зале суда, когда давал показания начальник полиции Томас Фицпатрик, мистер Хаммонд? — спрашивает Стэнли.
— Да.
— Вы слышали, как он сказал, что вы опознали в морге тело вашего сына?
— Да.
— Вы помните, как опознавали тело, сэр?
