Гермина, громко чавкая, ела виноград, готов поспорить, она выплевывает косточки, ладно, ладно, знаем, она же немка. А однажды он застал Гермину в саду: она сидела на траве и вытирала платком со слив налет, пудру, драгоценную дымку осени! Я мог бы обеспечивать вас картошкой, — смеялся тесть, демонстрируя огромную челюсть с чересчур крепкими и чересчур белыми зубами, — но с такими расстояниями… железный занавес уже опускался; в этих странах без гор и без границ нужны огромные железные или какие-нибудь другие крепкие занавесы, — скажет Роза… и пусть каждый вечер их опускают на пустые, обагренные кровью дома, где живут теперь только дети с отмороженными ногами.
— Откуда эта курица, откуда этот кролик? вы здесь, Гермина? ради бога, ответьте. Вы на меня смотрите, вы меня разглядываете — он закрывал лицо руками — и вы меня не слушаете?
— Курицу мне брат дал. С тех пор как умер мой бедный муж… да, он был добрым человеком… о! правильно говорят…
— Это вы меня не слушаете, Гонтран. Я повторяю, я уже до смерти устала повторять, что вам нужны приличные ботинки.
— …правильно говорят, лучшие всегда умирают рано.
Совсем рядом с ее страной продолжали пороть кнутом рабов, и даже Юнкер утверждал, что их семья происходила от человека, который однажды решил провести любопытный эксперимент: дать яду с интервалом в час двенадцати заключенным, поставить их кругом, чтобы, падая по очереди, они указывали время. Очень забавно. Почему я здесь, среди этих крестьян, вместо того, чтобы сидеть на троне, подпирающем железный занавес?
— Зачем, скажите, ради бога — безымянного, неумолимого на нашу голову — зачем мне новые ботинки? пинки раздавать?
Роза вышла, поджав губы, мой бедный муж-покойник никогда со мной так грубо не разговаривал; о! верно говорят, лучшие всегда умирают рано.
— Гермина, вы что, не понимаете? крепость окружена, о! моя маленькая деревянная желтая крепость с оловянными солдатиками! банкиры меня душат. Не лучше было бы и мне, как молодому Генриху Орлеанскому, в двадцать пять лет, возвращаясь с игры в мяч, на всем скаку удариться головой о подъемные ворота и умереть на месте?
— Но, Гонтран, у нас в замке нет подъемных ворот.
— Нет подъемных ворот? Да что вы в этом понимаете? Вы хоть знаете, что такое подъемные ворота? Наверняка хоть одни у нас да есть. Мы могли бы запереть их, никого не пускать и умереть в нашем замке после длительной осады. Но нет, мне, как Самсону, суждено одному держать на своих плечах готовый обрушиться замок.
Даже красавицы серебристые безмолвные куницы, сидевшие в прежние времена кружком на крыше у лукарны вместе с призраками четырех солдат, гревшихся у каминной трубы — только три дня, в брачный период куницы кричат, теряют бдительность, хоть голыми руками их лови, и везде, между бутылками с вишневой настойкой, керосиновыми лампами, офицерскими сапогами оставляют клочки шерсти — даже куницы теперь, когда уже почти не осталось винограда в ящиках, ушли в другие места. И Барбара тоже.
— Это ты, Барбара?
Он тянул руки к кустам роз.
— Барбара, ответь. Я знаю, это ты. Я узнал твои шаги. Куда ты собралась, дитя мое?
— Вы опоздали.
— Что вы хотите, Даниель, мне пришлось прятаться в саду от старика.
— Но это же… это же все-таки ваш отец. И он слепой.
— Сам виноват. Не надо было… Поспешим, я замерзла.
— Через минуту тебе будет жарко, даже очень жарко.
