О! Я спокойно переношу холод, — говорила Роза, — по утрам обливаюсь холодной водой. Каждое утро Роза мылась в тазу с головы до пят. Роза, в вашей комнате маленькая печка, которая чуть греет, другого отопления нет. Я не люблю, когда натоплено. Но в комнате нет батареи… Она сама купит дров, не надо беспокоиться. Да, но батарея… Мне и так хорошо. Эти маленькие печки нагреваются быстрее, чем ожидаешь, едва сунешь спичку, и сразу идет тепло. Штукатурка сыпалась на постель Гермины: она сидела, откинувшись на подушки, еле поворачивая голову направо, налево, это точно рак, рак ее сжирает, главное, никому ничего не говорить. Чем платить врачу, за облучение, за операцию? Барбара заходила к ней, обнимала, прыскала на подушку несколько капель «Scandale», откуда у дочки деньги на дорогие духи? Гермина, аккуратно поворачивая карандаш, распечатывала старые конверты, складывала их заново адресом внутрь, готово. Шестьдесят сантимов экономии. Роза, приятный голос с хрипотцой, Роза, похожая на толстую гусеницу, сидела на плетеном табурете в кухне, кот, просовывая лапу между прутьями, царапал ей зад. Хоть бы мсье обратил на меня внимание, — думала Роза раньше, когда мсье Гонтран Будивилль заходил в бельевую. Я — дневная помощница по хозяйству. Он, опершись кулаками на гладильную доску, где лежала новая тканная простыня с монограммой Гермины — сколько великолепного белья было у нее в приданом! — смотрел на Розу и не видел. Дневная! — с нажимом повторяла она. Он поворачивался и уходил. Красивый, как бог: вряд ли в гроб поместится, придется утрамбовывать. Хоть бы мсье обратил на меня внимание, хоть бы мадам умерла! И вот теперь он слепой! Какой прок, спрашивается, в сухой обезьяньей лапке, купленной за большие деньги у подножья пирамиды в Эль-Файюме, где тараканы кишмя кишат и откуда больше не вернулся дядя Поль! Слепой! Раньше по утрам он делал гимнастику у открытого окна! Красавец, залюбуешься! Теперь ходит, вытянув руки перед собой. О! хороши глаза у мсье хозяина, глаза, выжженные раскаленным железом. Вы думаете, я ничего не вижу. Я прекрасно вижу красные полосы. В прежние времена я ходил к молочнику, молоко, разумеется, нес слуга, я так для удовольствия прогуливался и ничего не носил, вы поняли? До сих пор перед глазами картина наступающей ночи: огромный черный и словно бархатный от копоти котел с множеством дыр, прожженных красными углями, качается на цепи. Слова живых хлещут по лицу, летают, не зная препятствий, похожие на до сих пор встречающихся в воздушном пространстве птеродактилей, тяжеловесных допотопных зверей с длинными шеями, огромными крыльями и печальными человеческими лицами. Потом он, Красный кардинал[45], натыкался на невидимую стену и возвращался в отведенный ему навсегда вольер. О! Боже мой! неужели она все еще ищет потерявшуюся дочку? У собаки, слишком старой и жирной, нет сил бежать, мать тянет поводок, собака, когти сточены, соски повисли до земли, упирается… а что Сильвия? она вдруг перестала звать: «Оноре! Оставь свой висячий остров!» Умерла от удара, третьего, последнего. Оноре! Оноре! На лебединых крыльях, на пастбище на другом берегу, в лучах заходящего солнца, на белом, похожем на огромную курицу пароходе, бьющем воду бортовыми колесами, который, уплывая вдаль, вдруг дает протяжный и грустный гудок…
— Ну вот она все-таки умерла.
— Наверное, нам надо было больше о ней заботиться.
— Позвольте, я ее навещала, но, кажется, мои визиты не доставляли ей радости.
— Валери?! Слушай, я думал, ты когда-то претендовала на Гастона?
— Я его любила, да. Но Сильвия стоила нас всех, вместе взятых.
— Наша Валери закусила удила.
— Ладно, ладно, я бы вас попросил. Как мы будем действовать?
— Ну, во-первых, есть ли завещание?
— Если есть, то явно не в нашу пользу, в противном случае нас бы известили.
— О! Гонтран, а вы ждали чего-то другого? Наивное дитя.
— О! опять вы, Сиприен…
— В общем, есть некий молодой человек, единственный наследник, пропавший без вести.
— Сын балерины…
— О! не надо преувеличивать, она…
— Валери, если вы еще раз скажете, что она продавала билеты в кассе, меня самого удар хватит.
— Уж во всяком случае не балерина, а акробатка.
— Хватит, она на небесах, не будем о ней.
Никто не знает, может, она блуждает где-то совсем близко от земли, она наверняка встретилась с Оноре, и почему бы ей после смерти иметь не крылья, а плавники?
— В общем, никаких последних волеизъявлений? Это смешно, нет, это даже преуморительно, как сказал бы старина Гюстав.
— Я мог бы рассказать вам кое-что, что явно бы вас заинтересовало.
— Перестаньте, перестаньте, Сиприен, хватит уже привлекать внимание. Вы всегда вели праздную жизнь, в то время как я…
— Хорошо, хорошо, как знаете, пожалуй, нам пора домой. Куда я дел шляпу?
— Могла бы все-таки эта… кошка с ониксовыми глазами, которой я так любовалась, когда помогала сиделке делать ей массаж…
— А если Оноре умер раньше нее…
— К счастью, она считала его живым, иначе наверняка завещала бы все своим акробатам.
— Он же пропал без вести, значит, мы — наследники.
— Вот именно, пропал, а не умер.
