Ф: Несколько раз я как историк пытался что-то анализировать с Березовским, чтобы не повторять ошибки. С другой стороны, суетливость и неумение сосредоточиться – это уже вполне еврейская черта. Так что, я думаю, он сочетал в себе лучшие стороны одного и другого народа.
А: Что касается его положительных качеств, все отмечают редкую смелость. Даже живя в Англии, он ведь ничего не боялся, как я понимаю.
Ф: Он ничего не боялся. Вообще он был отчаянным, он был смелым, даже безголовым в смысле смелости, потому даже смелостью это не назовешь – это уж скорее глупость. Без тормозов был. Один раз чуть не разбился в Швейцарии.
А: Один раз в России – на снегоходе[201].
Ф: Совершенно верно. Не знаю, правильно ли это называть смелостью. Но при этом Борису важен был антураж такой, охрана. Сначала выезжал мотоциклист, потом шла первая машина охраны, потом он, потом вторая машина охраны. В Англии, я думаю, премьер-министр так не ездил.
Первый мотоцикл выезжал чуть заранее, проверить маршрут. Чего там проверять маршрут, в Лондоне-то? Наверное, был некий перебор. Могло бы, наверное, быть поменьше. Я не мог к Березовскому просто прийти без звонка и без согласования. Это было невозможно в принципе. Я мог прилететь в Лондон, позвонить, сказать, что я в Лондоне и не могли бы мы встретиться. Но, повторяю, когда ты уже через все это проходил, один на один с ним, все было достаточно просто.
А: Когда Борис уехал из России в 2000 году, вы оставались его биографом? Вы за ним в Лондон не поехали, семья вернулась в Америку, я так понимаю?
Ф: Во-первых, он же не сразу уехал. Его и так половину времени не было в Москве, а потом он уехал на более долгий срок, сначала во Францию, потом в Лондон. Но мы вернулись из России в июне 1999 года.
А: То есть вы провели там меньше года фактически. Семья не хотела жить в России?
Ф: Нет, не совсем так. Дело в том, что к этому времени уже выяснилось, что следующим президентом будут делать Путина. Я понял, что мне уже при Борисе делать нечего.
А: А как же идея писать биографию и быть летописцем?
Ф: Если честно, мы один раз на эту тему поговорили тогда, в июле 1998 года, и больше не возвращались к этой идее. Но я действительно вел базу данных, я все про него честно и аккуратно собирал.
А: Будете писать книжку?
Ф: Сейчас уже, когда его нет, я в принципе планирую писать книжку. Но в тот период стало ясно, что я не нанят, чтобы книжку писать, и вообще этот сюжет умер. Я все-таки со своей глупой, наивной стороны пытался помочь Борису разработать какую-то свою платформу. Я быстро понял, что его все это не интересует, что вообще это не про демократию, не про капитализм. Вообще непонятно про что. И когда стало ясно, что президентом будут делать Путина, – тут уже я понял, что мне точно нечего делать при Борисе.
Я написал меморандум, достаточно жесткий. Я вообще любил в принципиальные моменты писать Березовскому такие меморандумы, чтобы у меня оставались следы в компьютере. В частности, там была такая строчка: “Борис, вы сошли с ума. Вы вместе с Бадри сгниете в тюрьме. И начнется все это ровно в тот день, когда Путин станет президентом”. Эта фраза его, видимо, немножечко задела, и он перестал со мной общаться. Если я правильно помню, этот мой меморандум был написан в апреле 1999 года.
А: Нет, в апреле еще Путина не было. Путин появился летом. Я думаю, что это был уже май-июнь, наверное.
Ф: Да, уехали мы в июне, действительно. Может быть, это было в мае.
Уже когда я ему написал, что завтра улетаю, в ночь перед моим вылетом раздался звонок из дома приемов: “Юрий Георгиевич, Борис Абрамович хотел бы с вами повидаться”.
Я в такси, приехал к нему разговаривать. “Ну так что, ты уезжаешь?” Я говорю: “Борь, сейчас я уже во всех случаях уезжаю, уже чемоданы запакованы, у нас билеты”. Он говорит: “Послушай. Мне жалко, что ты уезжаешь. Мне в принципе с тобой комфортно, и ты мне нравишься. Но есть вещи, которых ты не понимаешь. Ты слишком долго прожил в Америке, а здесь страна другая, и она сильно изменилась. И я ничем тебе тут не могу помочь”. Я говорю: “Борь, с абстракцией у меня очень плохо. Мне бы поконкретней. Ты не можешь привести один вопиющий пример моего непонимания происходящего в России?”
Он говорит: “Да. Ты помнишь свой меморандум про Путина? Ты помнишь, что ты мне написал, что он меня и Бадри в тюрьме сгноит?” Я говорю: “Помню”. – “Юр, тебе нужны еще примеры? Я Путина знаю 10 лет. Это мой друг. Ты мне про моего друга пишешь, что, когда он станет президентом, он меня посадит. Тебе еще нужно объяснять, насколько ты ничего не понимаешь?”
Я говорю: “Борь, ты Путина считаешь своим другом, ради бога. Еще большой вопрос, считает ли Путин тебя своим другом. Это уже ваши дела. Но Путин – человек системы. И когда он становится президентом, он олицетворяет систему, а эта система точно посадит тебя вместе с Бадри в камеру. Я не пойму, в чем у тебя тут проблемы”.
А: Вы когда-нибудь к этому разговору возвращались?
