Безусловно, после 1991 года российская экономика приобрела многие черты экономики либеральной. Это и свободные цены, и единый валютный курс, и доминирование негосударственной собственности, и многое другое. Безусловно и то, что в отдельные периоды реформ изничтожались импортные льготы, сокращались до нуля целевые кредиты, делались попытки сбалансировать бюджет и т. п. Все это необходимые, но недостаточные условия для либеральной жизни. Более того, все перечисленное имеется и в любой социал-демократической экономике правого толка. А учитывая степень государственного вмешательства, можно сказать, что на практике наша модель ближе к идеологии социал-демократии левой. Так, где-то по центру социал-демократии, да еще и с сильной российской спецификой, нам и следует определить наши реформы.
Те, которые действительно потерпели крах, – и не могли не потерпеть, учитывая свой эклектичный и крайне непоследовательный характер. По сути, реформы только дискредитировали либеральную идею, которой прикрывались реформаторы.
Удивительно, что, несмотря на очевидную ограниченность и противоречивость преобразований, вера в “русское чудо” распространилась так широко. В экономику со всеми перечисленными выше характеристиками, не растущую и сильно криминализованную, где господствует бартер и практически неизвестны банкротства, финансирующую бюджет за счет непонятных зачетов и бессмысленно дорогих ГКО, вкладывались десятки миллиардов долларов. Всеми. Ладно бы только российскими предпринимателями: доверчивость и вера в чудо – русская национальная особенность (да и вкладывали то, что слишком легко заработали). Так нет – крупнейшими инвестиционными банками мира. Их клиентами. И МВФ.
Роль МВФ в происшедшем заслуживает отдельного разговора. Маниакальная зацикленность фонда на бюджетной и денежной политике, абсолютно поверхностное, формальное отношение ко всему остальному (не к “промышленной политике”, не дай бог, а к реальным институциональным преобразованиям) сыграли немалую роль в происшедшем. Позиция МВФ, ежегодные транши кредитов создавали иллюзию нормальности происходящего, успешности реформ. На деле фонд так, кажется, и не понял, как функционирует удивительная экономика нашей страны. Отсюда ошибочные советы МВФ и в сфере его основного интереса – бюджета.
Таковы результаты. Теперь о причинах практического отказа от заявленного еще в 1991 году курса либеральных реформ. Если реформаторы стремились, как они утверждают, к либеральным преобразованиям, а получили что-то не то, причин может быть только две. Либо либералы по заявлениям не были либералами по убеждениям, либо в процессе своей работы они соглашались на компромиссы, выхолостившие из их реформ либеральную суть.
Начнем с компромиссов. Они неизбежны. И вопрос о допустимом компромиссе всегда конкретен: в чем и до какой степени? Думается, что с самого начала работы “правительства реформ” уровень соглашательства был недопустимым. Более того, некоторые вопросы изначально нельзя было делать предметом торга. Например, кадровые.
Вплоть до V Съезда народных депутатов (апрель 1992 года) в лексиконе команды Гайдара не было слова “сдать”. Сдать члена правительства, коллегу и зачастую попросту друга. Слово появилось. Начали сдавать.
Сейчас, приобретя отсутствовавший в то время административный опыт, позволю себе высказать банальную мысль: если ваш начальник приказывает вам уволить вашего подчиненного, он не доверяет не ему – вам. И, соглашаясь, вы перестаете отвечать за порученное вам дело – делите ответственность с начальником. И, значит, не сможете принимать самостоятельные решения даже в формально вашей области компетенции.
Согласие “сдавать”, деля ответственность, означало безусловную демонстрацию готовности идти на содержательные компромиссы. И согласие на постоянное вмешательство президента и его администрации в деятельность правительства (президентские резолюции по экспортным квотам, налоговым льготам, целевым кредитам) в период, когда президент даже формально уже не был главой кабинета.
Я не говорю о нравственном аспекте “сдачи” соратника, по сути, без возражений, о моральном климате в коллективе и т. п.
Нельзя было соглашаться на компромиссы и по основным, знаковым вопросам идеологии. Даже если некоторые из них и не имели серьезных практических последствий. Например, на введение института спецэкспортеров. Соглашаясь на это решение, я исходил из очевидных соображений.
Первое. Президент и его окружение крайне недовольны “разбазариванием страны”, о том же кричат и левые депутаты. Ограничение списка экспортеров – кость, брошенная в эту сторону.
Второе. На введении спецэкспортеров настаивает аппарат собственного министерства. Чиновники хотят решать в данном случае, кому предоставлять право экспорта. (Как на самом деле становятся спецэкспортерами, я, конечно, узнал, уже уйдя из правительства.)
