Третье. Объем экспорта из России основных сырьевых товаров не слишком зависит от внешнеторгового режима. По нефти и газу действует простое физическое ограничение – пропускная способность портов и “трубы”. Хотя по остальным (нефтепродукты, металл) физические ограничения не столь жестки, отлаженность экспорта этих товаров и его эффективность (особенно в условиях 1992 года) гарантируют, что даже необходимость поделиться прибылью со спецэкспортером не уменьшит объем экспорта. Иными словами, введение спецэкспортеров приведет к перераспределению прибыли, но не повлияет на общую экспортную выручку. А это главное.
Фактически я обменивал свое сохранение в правительстве на идеологически важную, но практически не очень значимую уступку. Обменивал, безусловно, зря. Я все равно ушел из правительства через три месяца, а спецэкспортеры остались. Реформаторы же лишний раз продемонстрировали готовность не просто стоять на месте, но и двигаться вспять.
Подобные же соображения самосохранения лежали в основе и смягчения бюджетной политики весной 1992 года, и согласия на беспрецедентные импортные льготы в 1994 году, и предоставления налоговых уступок “Газпрому” в течение всего периода реформ и т. д. Стыдиться, однако, следует не отдельных уступок или ошибок – они действительно неизбежны. Стыдной была общая позиция соглашательства, во многом вытекающая из отношения к верховной власти – робкого и подобострастного – в худших традициях советской интеллигенции. В итоге реформаторы, на деле не получившие необходимых для осуществления реформ полномочий, зачастую узнававшие о важнейших политических и хозяйственных решениях чуть ли не из газет, в общественном сознании оказались ответственными за все.
Конечно, были отставки. Увы, все добровольные отставки по идеологическим причинам можно сосчитать по пальцам одной руки. Значительно чаще происходила постепенная трансформация “молодого реформатора” в средних лет конформиста.
Неверно, однако, думать, что в основе желания сохраниться в правительстве лежали преимущественно меркантильные соображения, стремление остаться “в элите” или простая жажда власти. Власть большинства министров во многом эфемерна. Что же до “меркантильного”, то, в отличие от 95% населения страны, я абсолютно убежден в личной честности и неподкупности Гайдара, Чубайса, большинства других “младореформаторов”. Кроме того, уже в 1992 году было ясно, что для профессионального экономиста жизнь за пределами госструктур куда как комфортнее и богаче. Стремление остаться “в элите”, безусловно, имело значение, но главное, по-моему, все-таки в другом. В искренней вере в свою исключительность. В то, что “если не я, не мы, то – никто”. В то, что “лучше я соглашусь на уступки и останусь в правительстве, чем придет некто совсем не годящийся и вообще остановит реформы”.
Здесь мы переходим к убеждениям.
В основе либерального мироощущения лежит представление об ограниченности собственных знаний и возможностей и, наоборот, уважение к чужим знаниям, возможностям и желаниям. Каждый человек лучше других знает не только то, что ему нужно, но и как этого достичь. Отсюда – отсутствие права на вмешательство в чужую жизнь, права на навязывание как своих представлений о счастье, так и способов его достижения. Вмешиваться можно только тогда, когда деятельность одного мешает жизнедеятельности другого и мирное согласование интересов невозможно или заведомо неэффективно без внешнего участия. При этом в области экономики подобная ситуация – достаточно большая редкость.
Вера в свою исключительность, в свои особые знания принципиально антилиберальна. Как и вера в особые возможности государства – его аппарат тоже состоит из людей. Именно поэтому либеральная экономика предполагает низкие налоги: предприятия и население лучше государства распорядятся своими деньгами. Именно поэтому меньше должны быть трансферты – кто в федеральном центре может правильно проранжировать регионы? Именно поэтому единые правила лучше постоянного торга: истинной информации о возможностях и потребностях нижестоящих у вышестоящих все равно нет.
